Роберт Сойер - Мнемоскан

Но сказать ей это означало также сказать, что её муж полностью и необратимо мёртв. Возможно, конечно, что понимание этого было бы для неё благом. Но мне чего-то недоставало в сердце для подобных благодеяний.

— Нет, — сказал я, — они не переносят душу. Они лишь копируют паттерны, которые составляют твоё сознание.

— Копируют? А что происходит с оригиналом?

— Он… видишь ли, он передаёт юридические права личности копии. А после этого биологический оригинал удаляется от общества.

— Удаляется куда?

— Это место называется Верхний Эдем.

— Где это?

Хотел бы я, чтобы был другой способ это сказать.

— На Луне.

— На Луне!

— Да, на обратной стороне Луны.

Она покачала головой.

— Когда ты собираешься это сделать?

— Скоро, — ответил я. — Очень скоро. Я просто… просто не могу больше ждать. Бояться, что чихну, или как-то не так согну шею, или вообще не сделаю ничего — и окажусь с разрушенным мозгом, парализованным или мёртвым. Это ожидание убивает меня.

Она вздохнула, издав долгий шелестящий звук.

— Приходи попрощаться перед тем, как отправишься на Луну.

— Я прощаюсь сейчас, — сказал я. — Я собираюсь сделать это завтра. Но новый я будет регулярно тебя навещать.

Мама взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня.

— «Новый ты», — повторила она, качая головой. — Я не хочу терять…

Она оборвала себя, но я знал, что она хотела сказать: «Я не хочу терять последнего дорогого мне человека».

— Ты не потеряешь меня, — сказал я. — Я по-прежнему буду к тебе приходить. — Я указал на отца, который забулькал, возможно, даже в ответ на мой жест. — Я по-прежнему буду навещать папу.

Мама слегка качнула головой, не веря.

Я возвращался домой в Норт-Йорк в печальных раздумьях.

Мне не нравилось видеть маму такой. Она поставила на кон всю свою жизнь в надежде, что отец каким-то образом вернётся. Конечно, умом она понимала, что повреждение мозга необратимо. Но разум и чувства не всегда действуют синхронно. Каким-то образом то, что случилось с моей матерью, подействовало на меня сильнее, чем произошедшее с отцом. Она любила его так, как я всегда надеялся, что кто-нибудь когда-нибудь полюбит меня.

И в моей жизни был особый человек, женщина, к которой я испытывал очень глубокие чувства, и которая, я думаю, испытывала то же самое ко мне. Ребекке Чонг был сорок один год — лишь немного младше меня. Она была большой шишкой в канадском филиале IBM, и денег ей хватало. Мы были знакомы около пяти лет и часто встречались, хотя по большей части в компании друзей. Но между нами двоими всегда было что-то особенное.

Я помню ту новогоднюю вечеринку. Как и многие из наших дружеских сборищ, она проходила в квартире Ребекки, роскошном пентхаусе на пересечении Эглинтон и Янг. Ребекка обожала принимать гостей, и жизнь нашей группы вращалась вокруг её квартиры — а из её дома был прямой выход в метро.

Я всегда приносил Ребекке цветы, когда приходил к ней. Она любила цветы, и я любил дарить их ей. На Новый год я принёс дюжину красных роз — попросил парня в цветочном магазине проследить, чтобы цвет был идеальным, потому что сам я этого не мог сделать. Когда я приехал, то вручил Ребекке букет и мы, как всегда, поцеловались. Это не был долгий страстный поцелуй — мы были, по крайней мере, на людях, просто хорошими друзьями — но он всё же размягчал чуточку больше, чем нужно, когда наши губы смыкались на эти долгие несколько секунд.

В моей жизни было много секса, но эти поцелуи правда возбуждали меня больше всего. И всё же…

И всё же мы с Ребеккой никогда не заходили дальше этого. О, её рука иногда случайно оказывалась на моём бедре — мягкое, нежное касание в ответ на шутку или комментарий или — и так было приятнее всего — без какой-либо причины вообще.

Я так её хотел, и, я думаю — да нет, я знал это, ни на секунду не сомневался — что она тоже меня хотела.

Но потом…

Потом я снова отправлялся с матерью повидать отца.

И это разрывало мне сердце. Не только из-за того, что жизнь моей матери оказалась разрушена тем, что с ним случилось. Но также потому что то же самое, вероятно, ожидало в будущем и меня — и я не мог позволить, чтобы наши с Ребеккой отношения закончились для неё так же, как для моей матери, чтобы на ней повис бременем некто с разрушенным мозгом, чтобы ей пришлось жертвовать своей жизнью, единственной и неповторимой, ради забот о пустой оболочке, которая некогда была мной.

Разве не в этом состоит истинная любовь — в том, чтобы ставить нужды другого впереди своих?