Я заверил товарища, что обязательно приедет, будет здесь весною.
«Тут- то я ее и возьму ее в оборот», — закончил Леша на такой. мажорной ноте.
ЖИТЬ ХОРОШО, А НЕ ЖИТЬ ЕЩЁ ЛУЧШЕ
и преследовались за всякую хуйню. Лихо давились последние свободы. Уровень дозволенного абсурда был явно превышен. Короче, все было довольно мрачно.
Но вечер выдался хороший теплый майский. Я присел на лавочку возле сараев, недалеко от помойки, и, чтобы как-то отвлечься от нехороших мыслей, стал наблюдать всякие забавные эпизоды.
Какой-то абсолютно обдолбанный наркот совершал прыжки с шестого этажа. Четыре раз нормально приземлился, прежде чем разбился насмерть. Пожилой небритый хуй с почерневшей рожей, в рваной куртке и штопаных милицейских штанах загнал в сарай пятнадцать женщин и грозился поджечь их, если они срочно не дадут ему десятку на опохмел. Пьяная девка, страдая от недоеба, орала Танька Шкодина приперлась ко мне рано утром, когда я еще не отошел от вчерашнего «мама не горюй». А если честно, неделю пробухали с этим Узбеком ебаным и пили исключительно левую водяру. От нее клинит, гаси свет. Конкретно. Реально. Пошли все на хуй! Потом на стремаках весь, на проклятой измене. Думаешь, может, грохнул кого по пьяни: ведь провалы памяти полные, здесь помню, а здесь ни хуя. У самого Узбека, по его словам, сорок трупов и подписка о невыезде. (Как подопьет кричит: будет сорок первый!) Его вот-вот должны менты хлопнуть, так что ему, придурку, терять нечего, Он где-то бегает, а у меня тут спазмы и кошмары. Только присну слегонца, начинаются цветные ужасники, один страшнее другого. Я уже плохо отличаю бред от реальности. Еще бы, блядь. Столько выпить! Как еще живем только? А, может, сдохли уже давно, и вся эта хуйня нам только кажется? Типа: жить хорошо, а не жить еще лучше. Хуй с нами тоже.
Вот Шкода эта ввалилась вся грязная, прямо как со сраной стройки, и вонючая, будто всю ночь ебалась на помойке. Чуть живая, хрипло шепчет, и лезет под батарею. Улеглась на пестрое лоскутное одеяло времен хиповой молодости. Успела только сообщить мне, что вся на измене, домой идти боится: там Сашка ее прибьет точно, она же вчера с Кукушкинорй своей напилась в лоскуты и домой приперлась уже поздновато было. А Сашка не пьет, гад, уже пол года, злой, как черт, всех дома построил, он как бы самый правильный, деловой, и чуть что пиздит. Шкодиной еще повезло вчера, так как Сашка в ванне мылся. Выскочил, кинулся за ней голый вниз по лестнице и еще по улице пробежал до аптеки, что напротив «Оптики», но Шкода рванула так резко, что очнулась только в ночном баре «Шери», выпив триста грамм водки. Потом танцевала с какими-то крутыми пацанами дикие танцы, и в оконцовке подралась с одной тупорылой овцой, которая вечно быкует в этом ебаном баре и бухает там исключительно на халяву. Животное! Нет, просто пресмыкающдееся. Кукушкина, пизда, однажды о морду этой хуесоски сломала три пальца за то, что та спиздила у нее чекушку. Эта тварь крысятничает там в наглую. Шалава приблудная!
Дальше Шкода мало что помнила. Что-то бормотала себе под нос. Потом пригрелась под моей батареей и отключилась наглухо. Мкорее всего ночью она еблась все-же на помойке с бичами. Хуй с ней, идиоткой.
Я прилег на свой раздолбанный, разорванный и прокуренный диван с отпиленными ножками и видом на обгоревшую стенку. Это когда мак варили, пожар здесь устроили. Еще Можай был жив, покойник. Он хуйнул девяносто таблеток «ношпы» и запил стаканом водки. Крякнул, конечно. Сколько же Кентов, блядь, уже померло, это ужас. Мы с Узбеком зашли к Цуре через балкон, потому что хозяин был в полном отрубоне, и кое-как его растолкали, а потом стали с Цурей вспоминать. Оказалось, что все уже дружки наши считай откинулись.
У Цури тогда зависала одна гражданка — мадам Брошкина. Цуря говорил, что поначалу она веселая была, шубутная, все танцевала, пела, прикалывалась, давала всем подряд мужикам, кто приходил к Цуре хмельнуться, а после что-то сникла. Сейчас все больше лежит на полу с закрытыми глазами, а если открывает зенки, то сразу просит водки.
Мы то с Узбеком притащили несколько пузырей. Выпили все, ожили за чуток, побазарили за жизнь. Узбек предлагает идти ломать подвалы, потому что со жратвой у нас хуевато. Даже очень. Водяры-то можно еще напиздить у левых бабок, а мяса — хуй. Потому что на базаре такие амбалистые уродки мясом торгуют, что если увидят как наш брат чего пиздит, убьют на месте. Даже за крохотный кусочек. Я сам недавно видел, как одна баба, конь с яйцами, забила у всех на глазах вонючего бича. А у Узбека, между тем, талант пропадает: он же отличный повар. Такой бы, блядь, плов мог сварганить. Крупу, что мамка принесла, Цуря еще не всю успел проссать и сменять на сэм.
Читать дальше