Александр Яковлев - Сумерки

Перестройка 1985–1991 годов взорвала былое устройство бытия, пытаясь отбросить не только уголовное начало, но и все, что его объективно оправдывало и защищало, на нем паразитировало: беспробудный догматизм, хозяйственную систему грабежа и коллективной безответственности, организационные и административные структуры бесправия. Понятно, что вполне реальные угрозы большевизму не могли не вызвать встречной угрозы, вплоть до крайних средств — например, тех же самых попыток государственного переворота в 1991 и 1993 годах, носивших уголовный характер, как и их предшественница — октябрьская контрреволюция.

Угроза со стороны «сталинократии» стала приобретать явные очертания после того, как Перестройка постепенно переходила к этапу Реформации. Думаю, что мы проморгали этот момент, увязнув в текущих проблемах. Мы не расслышали призывов колокола времени. Но и в этом историческом контексте Перестройка на практике оказалась намного шире и глубже «обновления» и «совершенствования». Больше того, она несла в себе, на мой взгляд, социально-смысловую избыточность. Именно здесь были заложены наиболее серьезные основания рассчитывать на ее успех. Любое развитие всегда движется вперед избыточностью начального материала, накопленных противоречий, доступных альтернатив и требующих решения задач. Но избыточность этих образующих факторов не должна была перейти в то давящее изобилие нерешенных проблем, производными от которого могут стать почти безысходный кризис ожиданий, жесточайшие разочарования.

Почему в 1990 году Перестройка начала прихрамывать? Прежде всего потому, что антиреформаторские силы, почувствовав растущие разочарования в общественных настроениях, повели мощную атаку на реформы, а президент, у которого еще оставалась реальная власть, никак не решался с одной ступеньки лестницы перемен, которая называлась Перестройкой, переступить на следующую, именуемую Реформацией, то есть к более глубокой реформе власти и экономики.

Нечто подобное, хотя и в другом качестве, произошло и с правительством Ельцина в 1996–1999 годах, когда сторонникам свергнутого строя удалось, паразитируя на процедурах демократии, затащить правительство в вязкое болото бессмысленных перепалок и через эту тактику затормозить реформы, что является практическим воплощением ставки большевиков на ползучую реставрацию.

И сегодня мы все еще продолжаем споры XX века, хотя видим, что мир своим развитием оставил эти споры позади. Проходит время, а мы еще во многом остаемся во власти той гигантской деформации общественного сознания, что была вызвана к жизни октябрьской контрреволюцией 1917 года и последующими десятилетиями господства большевиков. Инерция былых схваток, старых идейных и политических раздоров, представлений и противоречий держит наш разум в плену. Насквозь военизированная психология все еще удерживает нас на баррикадах, мы еще хотим кому-то сдачи дать, только не знаем, кому.

Во всяком обществе естественен спектр политико-психо- логических состояний и настроений — от крайне левого до крайне правого. Где-то между ними располагается трудноуловимая «норма». И сколь бы подвижными ни были границы этих норм, их наличие подтверждается крайностями, которые позволяют обществу узнавать и определять, что именно является гранью на том или ином этапе исторического развития.

С контрреволюцией 1917 года победила одна из таких крайностей. Это была крайность не только политических воззрений, но и общественно-психологического состояния. Насилие стало нормой жизни, под него подгонялись политика и экономика, литература и искусство, отношения межличностные и общественные — все подряд. Подгонялись террором, интеллектуальной изоляцией, разрывом нормальных связей с внешним миром, отсутствием системы обратных связей.

Общество не в состоянии жить так десятилетиями и оставаться уравновешенным. Либо от ультралевой и ультраправой истерии оно впадает в коллективные формы шизофрении и недееспособности, либо так или иначе должна быть восстановлена психологическая норма. Отсюда трудные, мучительные размышления о нашем реальном месте под солнцем.

Размышления, неизбежные не только из-за объективной сложности положения, в которое мы попали, но прежде всего из-за того, что диктуют их не знающие «остановки» рационалистическое мышление и логика сознания конца XX — начала XXI века. И Перестройка нащупала ее в общечеловеческих ценностях, внеся тем самым огромный вклад в нравственную культуру России.