Эми Липтрот - Выгон

Меня учили, что церковь – это люди, а не здание. Что надо попросить Иисуса войти в твое сердце. Что ад и дьявол реальны. Когда мне было двенадцать, я посетила как-то на выходных курс «Уроки любви», где мне рассказали, что гомосексуальность и мастурбация – это зло. В состоянии религиозного экстаза я говорила на неведомых языках. Когда мне было тринадцать и я мучилась головными болями, причину которых не могли найти врачи, мама отправила меня на юг, на конференцию американского проповедника-евангелиста. Там я увидела, как больные и страдающие верующие выстраивались в очередь, чтобы он прикоснулся к их лбу, а затем падали на пол, «сраженные Духом».

Новичками в этой церкви часто были люди, которые, как мама, тоже переехали на Оркни и тяжело переживали адаптацию. Лидеры не преследовали каких-то злых намерений, но они подчиняли своей воле, навязывали другим свои взгляды и стиль веры.

Лет в четырнадцать я начала слушать, что говорят другие люди, включая отца. У меня появились значимые люди вне церкви. В подростковые годы я балансировала между религией и рок-н-роллом, между современными американскими переводами Библии, мертвыми поэтами и музыкальными журналами. В детстве на меня влияли и свобода жизни на ферме, и церковная дисциплина.

Я перестала ходить в церковь, перестала верить. Я кричала маме, что никогда не буду такой дочерью, какая ей нужна: никогда не последую за Иисусом и попаду в ад. Потом я часто заносчиво и зло сравнивала мамины визиты в церковь утром воскресенья и свои клубные тусовки субботними ночами: то же пение, те же поднятые руки, тот же уход в другую реальность. «Но, – говорила я, ехидно улыбаясь, – я-то по крайней мере знаю, что заблуждаюсь».

Примкнув к церкви, сложно вернуться к обычной жизни. Такая сильная религиозность отдаляет верующего от других людей: друзей и семьи.

Третий шаг предполагает, что мы «приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы Его понимали». Я совсем не хочу отказываться от контроля над своей жизнью и думаю, что никто на это не способен: ведь принимать решения должны мы сами. Но Ди просит меня интерпретировать глагол «препоручить» просто как возможность посмотреть на вещи под другим углом. Можно воспринимать религиозный аспект Анонимных Алкоголиков как попытку перенять другой образ мышления, чтобы вылечиться. Зависимым надо учиться усмирять свое эго – интеллект, который, по сути, и довел нас до этого состояния. Кажется, до сих пор, когда я полагалась на свой мыслительный процесс, ничего дельного не выходило, так почему бы не попробовать вести себя по-другому?

На самом деле программа не такая уж мистическая. Во многом она напоминает когнитивно-бихевиоральную терапию: советует отлавливать опасные паттерны мышления и поведения и пытаться менять их и предлагает сделать паузу и подумать о последствиях, прежде чем начать что-то делать.

Я борюсь со своими мыслями. Во мне как будто уживаются две личности: та, что привела меня в реабилитационный центр и на встречи Анонимных Алкоголиков и не пила уже двадцать два месяца и двадцать дней, и та, что мечтает о бутылке вина. Несмотря на все мои усилия, кажется, что именно вторая личность – настоящая я. Но я не хочу давать ей волю. Меня раздирает внутренняя борьба.

Со зрением у меня всё в порядке, а веры во мне мало, но сегодня я решаю попробовать что-то новое и повторяю ритуал пилигримов – хожу вокруг озера против часовой стрелки. Если верить GPS-трекеру на телефоне, я прошла около пяти километров, что заняло у меня семьдесят восемь минут. Я пролезаю под электрическими ограждениями, перебираюсь через колючую проволоку, с трудом удерживаю равновесие на каменных оградах. Почва болотистая, с кочками дерна; под моими резиновыми сапогами хлюпает вода. Примерно на полпути начинается дождь, мне в лицо бьют порывы ветра с моря. Я думаю о том, каково было больным людям, полуслепым женщинам в многослойных юбках, молча обходить озеро трижды.

Приехав на Папей, я проделала тот же путь, что и отчаявшиеся пилигримы, которые смело отправлялись в трудное путешествие, чтобы побывать на этом святом острове. Он считался особым местом еще в эпоху викингов, в «Саге об оркнейцах» можно найти рассказ о том, как тело ярла Регнвальда перевозили на Папа-Уэстрей, чтобы захоронить.

Неужели Тридуана тоже гуляла возле этого озера? Мне интересно, как же себя чувствовала эта красивая молодая женщина, чьи энергия и вера были настолько сильны, что она решилась нанести себе такую рану. Ее романтический или, наоборот, целомудренный жест продемонстрировал такую верность своим убеждениям, что положил начало многовековому культу.