Эми Липтрот - Выгон

Примерно до 1914 года смелые и голодные жители Копинсея охотились на морских птиц, гнездящихся на утесах, ради их мяса, яиц и перьев. На оркнейском диалекте это называется «промышлять гагарками». В наши дни птиц ловят лишь для того, чтобы исследовать их. Мы с Джульет и Иваном бродим по утесам и заливам, ищем птиц. Они ловят бакланов удочкой в два с половиной метра длиной, закидывая ее вниз, к гнездам. Иван цепляет птицу своеобразным лассо, поднимает ее и передает Джульет, которая хватает бьющегося и гогочущего баклана и надевает ему на голову мешок. К перышкам на спине аккуратно прикрепляют GPS-локатор, который в течение ближайших нескольких дней будет каждые сто секунд выходить на связь со спутником и сообщать о местонахождении птицы. Баклана быстро выпускают, но на следующей неделе нужно будет опять поймать его, чтобы собрать информацию о том, насколько далеко он улетал в поисках пропитания. Эту информацию добавят в биологические сводки и сообщат морской полиции.

Находясь на маленьком острове одна, я странным образом одновременно как будто на свободе и в заточении. Присаживаясь пописать на краю утеса, с которого открывается вид на Норвегию, я чувствую себя викингом-завоевателем. Год назад я была в реабилитационной клинике в Лондоне. Сейчас я лежу в позе звезды в середине вертолетной площадки, которую построили, чтобы обслуживать маяк. Лежу в тени маяка на необитаемом острове в Северном море, а надо мной летают бонкси – так оркнейцы называют больших поморников. Я иду назад, спускаюсь по холму, ложусь вздремнуть примерно на час в укромном месте у залива. Мне снится, что я морская птица на высокой скале.

Я собиралась обойти весь остров, но птицы вмешались в мои планы, и «кругосветку» пришлось отменить. Бонкси начинают пикировать с обрыва, защищая свои гнезда. Услышав, как одна из птиц со свистом рассекает воздух прямо надо мной, я прикрываю голову руками, пригибаюсь и быстро ретируюсь.

Я прохожу по дамбе к острову Корн-Хоум, и внезапно холодная ферма кажется уже относительно цивилизованным местом. До меня нога человека тут не ступала неделями. Услышав меня, чайки и серые гуси так и взмывают в небо. Большие чайки с черными спинами пугающе кружат надо мной, глупыши мечутся и вопят в своих гнездах, некоторые извергают в мою сторону отвратительно пахнущие рвотные массы. По дороге к острову Уорд-Хоум я слышу звук, вызывающий в памяти звуковые эффекты из фильмов категории Б о домах с призраками, – такие же сопровождающиеся эхом стоны и дьявольские завывания. Но через пару секунд я осознаю, что это стадо серых тюленей, улегшихся на скалы погреться на солнышке. Увидев меня, огромные испещренные пятнышками животные сползают в воду, но не уплывают. Они оборачиваются, и взгляд каждого направлен на меня.

Я начинаю переживать, не закроют ли проход через дамбу: вдруг я не смогу вернуться. Я сокращаю путь, не иду на Мрак-Хоум – его название звучит зловеще. Хоть домового я и не встретила, мне всё равно неспокойно. Когда люди ушли отсюда, Копинсей стал островом птиц. Я не собираюсь задерживаться на их территории.

Хочется узнать о необитаемых островах побольше, так что я еду на Уэстрей пообщаться с Маркусом Хьюисоном. Хотя Маркус всегда жил на Уэстрее, тридцать девять лет он держал фермы на заброшенном острове Фарей площадью в сто двадцать один гектар. Пастбища на Фарее, а также на прилегающем маленьком островке (еще сорок гектаров) он арендовал у Фонда Стюарта – части Шотландской церкви. Маркус приглашает меня к себе, угощает домашней выпечкой. Рассказывает, как содержал на острове до шести сотен овец, добираясь к ним на своей парусной лодке йоль. Он один из немногих современных фермеров, которые умеют не только работать на земле, но и ходить в море, однако когда-то, в дни, когда оркнейцев называли «фермерами с сетями», это было нормой. Йоль пришвартовывали в заливе, и люди и животные могли выбраться на берег, лишь вскарабкавшись на скалы. Маркус проводил на Фарее по две-три недели в году в период, когда рождаются ягнята. Он останавливался в старой школе с парой помощников.

Пусть на Фарее и стоят одиннадцать домов, с 1947 года никто не жил тут круглый год. Несколько бывших обитателей острова, теперь уже очень старые, живут сейчас на Мейнленде. Когда Маркус приехал на остров впервые, окна в школьном здании были разбиты, так что туда забирались птицы и овцы. Нужно было внимательно следить за стаей из пятисот черноспинных чаек, которые «хватали ягнят за языки, пока те даже еще не вылезли из овцы».