Эми Липтрот - Выгон

Алкоголь мне больше не помогал. Помню, я напивалась так, что еле стояла на ногах, но чувствовала, что выпила совсем чуть-чуть, и шла к барной стойке за новыми шотами, ведь заполнить пустоту никак не получалось. Изнуряющий и скучный цикл алкоголизма продолжался. Я могла бы стать грустной и одинокой сорокалетней, пятидесятилетней или шестидесятилетней пьяницей. Я постоянно гналась за мечтой, которая всё не сбывалась, а теперь стараюсь находить пищу для воображения в тех сюрпризах, что преподносят мне родные края.

На ферме царит неопределенность. К нам заходили застройщики, интересовались Выгоном. В этот скудный, неприбыльный период, когда ягнят еще не выставляют на продажу, предложения больших сумм звучат заманчиво. Как и в случае с серой амброй, мы думаем, что земля может стать источником неожиданного богатства, и эта мысль кажется соблазнительной.

Теперь нам надо бы отправить маленький кусочек предполагаемой серой амбры в какой-нибудь парфюмерный дом во Франции или торговцам в Новой Зеландии, чтобы они всё проверили. Но мы медлим – может быть, потому, что хочется еще немного помечтать о больших суммах на счетах, о новых тракторах. Мы же знаем, что, когда что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, – наверняка жди разочарования. Возможно, скоро мы выясним, что это лишь ничего не стоящий кусок воска, но сейчас-то он сулит сказочные богатства, сейчас это волшебная, омытая морем вещь, которую мы получили благодаря расстройству пищеварения у кита.

Когда-то у нас на ферме была кузница, где умелец чинил инструменты других фермеров: сначала погнутые лошадьми плуги, а затем и тракторы. Папа отправляет фрагмент нашего вещества в парижскую парфюмерную компанию, и они наконец присылают ответ, что это, возможно, необработанный животный воск или костный клей, но не серая амбра. Жаль, конечно, но пусть этот ком и не связывает нас с морем, зато связывает с клеем кузнеца, который тот делал из расплавленных костей и лошадиных копыт, с историей фермы.

Лишь той весной, чуть позже, я впервые увидела живых китообразных (так называют китов, дельфинов и морских свиней). Возвращаясь с необитаемого острова Копинсей на маленькой жесткой надувной лодке, мы внезапно оказываемся рядом со стайкой морских свиней. Капитан глушит мотор, и они резко всплывают на поверхность – особей шесть или десять. Они настолько близко, что мы слышим их дыхание. На Шетландах морских свиней называют «нисик» – по звуку, который они издают, выскакивая из воды. Мы на своей маленькой лодке находимся на одном уровне с ними, и все присутствующие замирают, понижая голос до шепота. Я всегда знала, что тут водятся морские свиньи, но оказалось, что видеть их в непосредственной близости от себя куда более трогательно, чем я представляла, – это своего рода неожиданный бонус под конец волшебных суток, проведенных на крошечном острове.

В северной Шотландии много необитаемых островов, покинутых в середине прошлого века, когда население сократилось настолько, что последние жители островов уже не могли там оставаться. Сотни, если не тысячи, лет люди жили на этих островах, но всё же покинули их: здешние условия были очень тяжелыми, а в других краях маячили гораздо более притягательные перспективы. Обычно жители островов покидали их небольшими группами, но не всегда: к примеру, с острова Сент-Килда неподалеку от Внешних Гебрид все уехали разом. В 1930 году от его берегов отчалил корабль «Колокольчик», увозя всех его обитателей.

Среди необитаемых островов Оркни – Кава, Фарей, Фара, Свона, Эйнхаллоу и Копинсей. Теперь на этих одиноких, отданных на волю стихий островах ветшают пустые дома и порастают вереском некогда плодородные земли.

Эйнхаллоу, прочно ассоциирующийся с историями об исчезающих островах Хезер-Блезер и Хильдаленд, – «святой остров», являющийся важной частью истории Оркни и упоминающийся в «Саге об оркнейцах», посвященной королям и ярлам, которые жили на Северных островах в девятом-десятом веке. В 1851 году, после вспышки тифа, землевладелец попросил всех арендаторов ферм покинуть остров. Когда соломенные крыши и деревянные перегородки домов сожгли, чтобы предотвратить распространение заболевания, обнажилась структура древнего монашеского поселения. Целые поколения жили в церкви как в обычном жилом доме.