Эми Липтрот - Выгон

На протяжении этих лет меня, бывало, осеняло, что у меня проблемы, но я почему-то не могла приступить к их решению. По пьяни я откровенно и свободно говорила о своем алкоголизме. Наутро после диких кутежей вновь и вновь принимала решение начать сначала.

Я три раза всерьез пробовала бросить пить и каждый раз продержалась около месяца: сначала это была неудавшаяся попытка удержать бойфренда; в другой раз – сохранить работу: я тогда пила лекарство Antabuse, якобы вызывающее аллергию на алкоголь (не сработало); в третий, прошлым летом, – попытка убедить соседей не выгонять меня из квартиры (и опять провал). На этот раз у меня не было ни бойфренда, ни квартиры, ни работы, терять было уже нечего, а значит, надо было бросать пить ради самой себя, что, в принципе, и является единственным рабочим вариантом. На этот раз я поставила во главу угла трезвость. Я ушла с новой работы, пошла к терапевту, а он направил меня в муниципальный консультативный центр помощи зависимым от наркотиков и алкоголя.

Сидя в зале ожидания, я плакала, но не из-за того, в какой жопе центр был расположен, не из-за грязных стульев, не из-за тупой бюрократии, а из-за запаха. Это был тот же кислый смрад, что наполнял мои спальни в Лондоне, запах больной овцы, которой надо нарисовать на шкуре баллончиком красный крест и отправить на убой. Это не совсем то же самое, что пары алкоголя, – это болезненный запах, исходящий из пор живого существа, чьи внутренние органы – печень и почки – пытаются переработать токсины и избавиться от яда, вытолкнув его через кожу, ногти, глазные яблоки.

Этот ацетоновый запах мне был знаком с детства: я впервые его ощутила, когда умирали наши овцы. Как-то утром папа зашел на поле и обнаружил, что более двадцати овец лежат на боку или на спине, раздутые, как шары, а другие бродят вокруг, спотыкаясь, как пьяные. Овец прошлой ночью отвели на новое поле, где они нажрались звездчатки. Грибковый налет на траве образовал пену, из-за чего овцы начали пухнуть и никак не могли прорыгаться. У них в кишечнике формировались газы и вызывали непроходимость. Отчаянно пытаясь спасти животных, мама и папа ходили между несчастными овцами, заливали некоторым из них в глотку растительное масло, чтобы осадить пену, а другим засовывали трубки со штырями прямо в желудок, чтобы газы вышли. Мы с Томом в ужасе наблюдали. Многих овец удалось спасти, но пять умерли прямо на поле, а еще парочка – в течение ближайших пары дней.

Я просилась в реабилитационную клинику с проживанием, хотела, чтобы меня заперли, но в консультативном центре решили, что, раз я представляю собой нечто среднее между зависимой и сильно пьющей, меня будет правильнее, а главное, дешевле определить на дневную программу, так что я осталась жить дома. На тот момент я жила в крошечной комнатушке над пабом в Хакни-Уик. За две недели до начала программы я много пила (использовала свой последний шанс) и как-то навеселе позвонила скептически настроенным родственникам, чтобы рассказать о своих планах. Когда я сказала папе, что программа продлится три месяца, он посочувствовал и изрек: «Я три года провел в психушках. Надеюсь, ты справишься быстрее».

После недели детокса, на протяжении которой я каждый день приходила в центр, принимала успокоительное Librium, чтобы облегчить абстинентный синдром, проходила дыхательный тест на уровень алкоголя в крови и получала еще горстку таблеток, чтобы принимать дома, началась двенадцатинедельная программа. Ее финансировало местное правительство – да и сейчас финансирует. Одновременно программу может проходить до двадцати клиентов, там работают нанятые на полный день психологи-консультанты. Когда я пришла туда, процент выбывших был очень высок. На тот момент у программы, запущенной в 2006 году, было свыше ста «выпускников» – людей, прошедших курс и сумевших более двенадцати недель полностью воздерживаться от наркотиков и алкоголя.

Первый день в центре прошел странно. Мне пришлось сдавать мочу на анализы с открытой дверью туалета. От стеснительности вскоре не осталось и следа, потому что мы сдавали мочу и проходили дыхательный тест дважды в неделю. В центре было запрещено пить кофе. И хотя я каждый вечер самостоятельно уезжала домой и каждое утро самостоятельно добиралась до центра на велосипеде, в первые две недели мне не разрешалось покидать центр в обед без сопровождения: а вдруг я решу, что групповая терапия и все эти телесные контакты мне даются слишком сложно и надо побаловать себя в пабе или кофейне.