Питер Барнес - Пешки

На следующей неделе его бегло осмотрели два армейских психиатра, оба рекомендовали возвращение в строй.

29 августа Суонсон вторично перерезал вену, и на этот раз командир роты наложил на него дисциплинарное взыскание. В госпитале его снова перевязали, показали ещё одному психиатру и опять вернули в подразделение. Рапорт нового психиатра совпадал с прежними: у Суонсона незрелый и несамостоятельный характер, но нет никаких признаков душевного заболевания, которое требовало бы лечения или увольнения с военной службы по медицинским показаниям.

Суонсон писал родителям о своих трудностях и о покушениях на самоубийство: «Я не могу спать и не могу выносить всех этих придирок… Мне здесь противно, и я сделаю все, чтобы выбраться отсюда. Я не могу бегать, у меня сердце выскакивает из груди, я падаю, а на меня орут, приказывают встать и перестать симулировать… Меня смотрели два психиатра, но всего минут по пять каждый. Не понимаю, как два разных человека и за такое короткое время могут кому-нибудь помочь… В субботу нас отпустили в увольнение, а когда я вернулся, сержант спросил, зачем я пришёл, и сказал, что я им здесь не нужен, потому что я никчёмный человек… Я не могу больше терпеть… Пожалуйста, помогите мне».

Родители действительно старались ему помочь. Они связались с конгрессменом Томасом Мескиллом. Одна из помощниц Мескилла, Барбара Норрис, позвонила в Форт-Дике и вызвала командира роты, в которой служил Суонсон. Она упомянула, что Суонсон покушался на самоубийство, и поинтересовалась, какие принимаются меры. «Он считает, что это была какая-то шутка, — сообщила Норрис автору этой книги, — и сказал, что Суонсону дали несколько таблеток и вправили мозги».

28 августа конгрессмен Мескилл получил письмо от самого Суонсона, в котором молодой новобранец писал, что не может выносить воинскую жизнь, потому что является предметом насмешек и оскорбительного отношения со стороны начальников. Суонсон добавлял, что он снова попытается покончить с собой и что на этот раз не потерпит неудачу. Норрис тут же снова позвонила в Форт-Дике и, указав начальникам Суонсона на серьёзность склонности солдата к самоубийству, попросила, чтобы психиатры снова обследовали его.

Командование гарнизона ответило, что Суонсона записали в клинику психической гигиены на 24 сентября и 1 октября. Но в субботу 20 сентября, получив отказ в увольнении в город, молодой новобранец самовольно уехал домой в Нью-Бритен, где на следующее утро родители нашли его умершим от чрезмерной дозы снотворного.

Мескилл обвинил командование гарнизона в «грубом пренебрежении и в ответственности за смерть этого человека». Генерал-майор Уильям Беккер утверждал, что «к лечению Суонсона относились с должным вниманием и осторожностью». В последующей переписке командование гарнизона признало, что Суонсон страдал «застарелым психическим комплексом», но сослалось на заключение одного из психиатров о том, что «со временем и при надлежащем руководстве он сможет приспособиться к военной жизни и удовлетворительно выполнять обязанности». Таким образом, самоубийство этого рядового, по мнению командования, никак нельзя приписать обстановке в гарнизоне; скорее, это результат дефективности Суонсона.

Случай с Суонсоном напоминает ещё раз о нескольких широко распространённых представлениях, которые лежат в основе политики военного командования в отношении неприспособленных новобранцев. Первое — это представление о том, что военная служба хороша для всех,что дисциплина и власть — это именно то, что требуется всем юношам в наше время. Второе — это представление о том, что, применяя испытанные временем принципы обучения, из каждого молодого гражданина можно сделать солдата, если только последовательно придерживаться этих принципов. Третье представление заключается в том, что забота о психологическом благополучии солдата не входит в обязанности командования, а если солдат находится в состоянии душевной депрессии, то тем хуже для него.

Это последнее представление находит отражение в той роли, которая отводится в армии военным психиатрам. Их роль заключается не в том, чтобы обеспечить солдатам, находящимся в состоянии депрессии, необходимое лечение (не считая поверхностного применения транквиллизаторов и других лекарств), и не в том. как это часто делается в гражданских условиях, чтобы помочь больным сменить обстановку. Она, скорее, сводится к тому, чтобы показать неприспособленным новобранцам, что у них нет иной альтернативы, кроме как необходимость примириться со своей солдатской участью. Обычно в таких случаях встревоженным солдатам говорят, что у них нет ничего серьёзного и они должны только сосредоточиться на несении службы. Такой подход к «лечению» выражает признание права военного командования вершить судьбы молодых людей и убеждение в том, что источником беды отчаявшегося солдата является не военная служба с её требованиями, а его собственные недостатки, неспособность «приноровиться».