Вот и у нас, празднующих очередной большой юбилей преподобного Сергия, 700 лет со дня рождения, есть соблазн — назовем его синдромом Ключевского — принять отстраненно-позитивистский взгляд на главного русского святого и согласиться с тем, что ощущение личной причастности здесь возможно лишь на иррациональной основе. Но это будет ошибкой. Потому что дело не в недостатке разумных доводов, а в самой позитивистской, материалистической картине мира: она оставляет в тени базовые мотивы, двигающие людьми, смещает акценты вплоть до замены причины на следствие, цели — на средства, так что живые исторические персонажи становятся мумиями, а история — больше достоянием архивов.
Взять важнейший эпизод из истории Куликовского сражения: Сергий Радонежский благословляет Дмитрия Донского идти в поход на Мамая. Для тех, кто привык мыслить в категориях «базиса» и «надстройки», это всего лишь символический жест или, как писал Ключевский, «сильное и светлое впечатление, произведенное… бесшумными нравственными средствами, про которое не знаешь, что и рассказать, как не находишь слов для передачи иного светлого и ободряющего, хотя и молчаливого взгляда». Но повисает в воздухе вопрос, что зависело от этих жестов и взглядов. Впрочем, существует веский довод — что авторитет преподобного Сергия привлек в войско Дмитрия Донского добровольцев-ополченцев, сократив угрожающую разницу в численности русских и татарских сил. Уже неплохо, думаем мы. Однако в любом случае троицкий старец выступает, по существу, послушным орудием князя, что плохо вяжется с версией о его первостепенной роли в подготовке куликовской победы. Или что касается аскетического, монашеского подвига Сергия и его учеников — мы считаем это слишком далеким от настоящей жизни. Хорошо если доведется прочитать, что монастырская колонизация северо-востока Руси шла рука об руку с крестьянской колонизацией, а то и впереди нее, помогая последней. Тогда мы понимающе кивнем: оказывается, и от аскезы бывает прок. Тем не менее колонизация давно завершена, Куликовская битва выиграна — сколько еще можно об этом толковать?
Наконец, доколе мы будем впадать в патриотический раж в связи с главным историческим следствием победы на Куликовом поле — объединением разрозненных русских княжеств в единое Московское государство? Хотя принято считать это абсолютным благом для России, у многих сегодня появились вопросы именно «к единому государству», к нездоровой якобы приверженности русских государственной, хуже того, имперской идее. Так логика позитивистского скепсиса добирается до основ нашего национального бытия. А все потому, что в общественном сознании совершена подмена.
Русские-то в глубине души привержены другой мечте, но внутри материалистической традиции о ней даже неловко вспоминать. Это она придает почти физическую силу жестам и взглядам. Ради этой мечты преподобный Сергий, не признававший иной власти, кроме власти «нелицемерной любви», стал главным государственником на Руси. Ее закладывали в основу Московского государства, строившегося как христианское, в качестве необходимого средства защиты народа, идущего к Божественной цели (Ключевский называл это в духе своего времени «нравственным возрождением», но считал лишь предпосылкой для возрождения политического). И в результате «представление о государстве как о Божественном установлении, священном институте, защищающем высшую правду и справедливость, глубоко укоренено в сознании нашего народа» (патриарх Кирилл, речь на церемонии присуждения почетного звания доктора МГУ).
Речь идет об идее духовного единства русской нации, которое является для нее фундаментальным, главным из всех типов национальной общности и по отношению к которому государство, экономика, даже культура вторичны. Это единение ради добра, а не ради зла, та самая «нелицемерная любовь». Не случайно, хотя сегодня нет уже христианского государства и русские, как никогда, разобщены политически, будучи самой рассеянной большой нацией в мире, духовно они едины. Все вдруг увидели это на примере украинского кризиса: у народа Крыма и Новороссии, отстаивающего свою русскую принадлежность, так же как у России, стремящейся защитить страдающих братьев по ту сторону государственной границы, нравственное самоопределение довлеет над политическим, даже культурно-языковым, не говоря уж об этническом.
Очевидно и то, что похожие чувства испытывает большинство нерусских народов России и стран СНГ. Это наводит на мысль, что духовное единство — реальность, оставшаяся нам в наследство от России как от империи. Не случайно вскоре после распада СССР, последнего, как казалось в 1990-е годы, имперского государства на месте исторической России, возникло еще более широкое сообщество — русский мир. Не связанное ни территориально, ни политически, оно выполняет, если отвлечься от частностей, главную имперскую миссию — объединяет представителей любых этносов, религий и политических систем вокруг того, во что верит Россия, — вокруг добра.
Читать дальше
