Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Публикация в «Правде» датирована: «Кострома, 20 декабря». А ввиду того, что помещена она была в июньском номере за 1924 год, очевидно: описанное событие следует датировать прошлым — 1923 — годом. Наше умозаключение подтверждается рукописью — здесь дата дана полностью: «Кострома, декабрь 1923».

Но вот, что удивительно: местная — костромская — пресса (газеты «Красный мир» и «Голос молодежи» {342} ) хранит полное молчание об этом радостном событии! И это тем более странно, поскольку в главной костромской газете «Красный мир» (в дальнейшем «Северная правда») имелась даже постоянная рубрика «У текстилей». Особое внимание газеты к текстильному делу понятно: льноткацкие предприятия были флагманом костромской индустрии (на втором месте стояла махорочная фабрика).

А из этого следует, что 20 декабря 1923 года указанного события попросту не было!

И «Конец святого Ипатия», выглядящий как очерк, на самом является рассказом, причем рассказом фантастическим! Остается понять: что подвигло Бабеля на эту мистификацию? Ответ может быть таким: в 1923 году прошло 10 лет со дня празднования 300-летия Дома Романовых, пришедшегося на 21 февраля (6 марта по н. ст.). И — второе: революционный народ превращает монастырь в жилой дом!

Невозможно сказать, кто первым протянул нить от Ипатьевского монастыря, где история Дома Романовых началась, до Ипатьевского дома, где она закончилась {343} . Скорее всего, мысль эта пришла сразу во многие головы. Но это значит, что именно идея гибели Царской семьи заложена в заключительную сцену пьесы «Мария».

А вот 5-я сцена — письмо Марии:

«Карточка Алеши у меня на столе… Те самые люди, которые не задумались убить его и изуродовать его труп, — я ушла только что от них и помогала их освобождению — правильно ли я Сделала, Алексей, исполнила ли я твое завещание жить мужественно? — и тем, что в нем есть неумирающего он не отвергает меня…».

Кто он, этот Алексей? Возлюбленный? Если оставаться в пределах царской семьи, выбор невелик — цесаревич Алексей. Правда, ему и в день убийства не исполнилось 14-ти лет. Но и в этом возрасте подростки, особенно живущие в постоянном ожидании смерти, уже много думают и чувствуют… А тем, что есть неумирающего, является душа.

А вот начало письма:

«Я освободилась поздно и поднялась к себе по истоптанным четырехсотлетним ступеням. Я живу на вышке, в сводчатой зале, служившей когда-то оружейной графам Красницким. Замок построен на крутизне, у подножья его синяя река, пространство лугов необозримо, с туманной стеной леса вдали…».

Сравним с началом очерка «Конец святого Ипатия»:

«Я увидел истоптанный угол, где молилась инокиня Марфа, мать царя, сумрачную ее опочивальню и вышку, откуда она смотрела гоньбу волков в Костромских лесах».

Совпадения бросаются в глаза, но обратим внимание на такую деталь пейзажа:

«пространство лугов необозримо».

А вот и источник:

Пушкин, «Полтава», возлюбленная Кочубея — Мария… «Полтава» возвращает нас к «Жизнеописанию Павличенки», где ужасающий образ героя порожден ужасным ликом Петра Великого… Смена подлинной фамилии Апанасенко на Павличенко, совершающего отцеубийство травестийного царя, приводит нас к убийству Павла I.

А чем занята Мария?

«Вчера на уроке я прочитала из папиной книги главу об убийстве Павла.

Наказание свое император заслужил так очевидно, что никто об этом не задумался; спрашивали меня — здесь сказался точный ум простолюдина — о расположении комнат во дворце, о том какая рота гвардии была в карауле, среди кого были набраны заговорщики, чем обидел их Павел…» {344} .

Доведись слушателям Марии организовать убийство Павла I, они, наверняка, проявили бы не меньше сноровки и конспиративной сметки, чем убийцы Николая II.

И теперь все становится на свои места: Романовы, черти, идущие на приступ монастыря, царевич Алексей — сыноубийство, Павел — отцеубийство…

Источник очевиден: «Петр и Алексей», роман Д. Мережковского 1904-го года, третья, заключительная, книга трилогии «Христос и Антихрист». И им же написанная пьеса «Павел» (1908).

Это и есть Петербургский миф Бабеля, точнее — Петропавловский.

Кстати, начало его — мифологема противостояния одесского Солнца и петербургского Тумана — тоже книжного происхождения: