Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Сцена восьмая заключительная — зала квартиры, где проживал генерал Муковнин. Входит Агаша, бывшая дворничиха, а ныне председатель домкома, высовывается в окно и начинает руководить расселением новых жильцов-пролетариев и выселением бывших. Входят приживалка Катя и торговец Сушкин, прибывший, чтобы увезти купленную им генеральскую мебель. Тут же встревает Агаша и приказывает вывоз мебели прекратить. В доме теперь новые жильцы пролетарии, вот им мебеля и понадобятся. На робкие возражения приживалки Кати, что мебель эта принадлежит отсутствующей Марии, Агаша заявляет, что ей это без разницы… Входит рабочий Сафонов с беременной женой, робеет от свалившейся на него роскоши, но Агаша советует ему привыкать к хорошему. Оставшись в одиночестве, беременная жена Сафонова робко идет вдоль стен, заглядывает в смежные комнаты, зажигает и гасит люстру. Входит Нюша, чтобы мыть окна. Беременная жена Сафонова приглашает ее на новоселье. Та соглашается, залезает на подоконник и запевает:

и т. д .

Занавес.

Пьесе более подходит название «В ожидании Марии», но не в названии суть. Эта отсутствующая фигура не порождает ни одного сценического эпизода.

Конечно, в пьесе и без Марии много всякого — действующих лиц, телесных и словесных движений… А действия нет. Все нити оборваны — смертью или молчанием. Иными словами, пьеса лишена фабулы, лишена настолько, что даже трудно сказать о чем она.

Первым это сказал Горький:

«Дорогой мой Бабель —

когда вы — в Сорренто — прочитали вашу пьесу, вами, вероятно, замечено было, что ничего толкового, определенного я не мог сказать о ней и по поводу ее.

Должно быть, тогда, также, как теперь, когда я сам прочитал рукопись пьесы, она меня удивила, но не взволновала. Не буду говорить о том, что это искусная работа и в ней мастерски даны очень тонкие, острые детали, но, в целом, пьеса — холодная, назначение ее неопределенно, цель автора — неуловима» {319} .

Далее следуют конкретные замечания:

«Лично меня отталкивает она прежде всего Бодлеровым пристрастием к испорченному мясу. В ней, начиная с инвалидов, все люди протухли, скверно пахнут и почти все как бы заражены или порабощены воинствующей чувственностью.

Может быть, это — чувственность отчаяния людей, которые, погибая, стремятся оставить память о себе и как месть за себя пятна гнили на полу, на стенах.

Задача „большого“ искусства: показать людей во всей их сложности — дело психологов, или определенно отвратительными — дело критиков-реалистов, или даже вызвать уважение и симпатии к людям — романтизировать их.

Вы, по существу, кажетесь романтиком, но кажется, что вы почему-то не решаетесь быть таковым. Марией, которая участвует в пьесе лишь „эпистолярно“, и последним актом утверждается ваша склонность к романтизму, но выражена она фигурами, которые не кажутся удачными и даже позволяют думать, что они введены в пьесу как „уступка“ некоему требованию извне, а не как противопоставление, обоснованное автором эмоционально. Последний акт весь прикреплен к пьесе механически — вот каково впечатление. В нем действует исключительно разум, тогда как в первых ясно чувствуешь наличие интуиции. <���…>

В пьесе вашей особенно не нравится мне Дымшиц, напоминающий Гржебина. Вы поставили его в позицию слишком приятную для юдофобов.

Все это сказано, вероятно, не очень вразумительно, а вывод я бы сделал такой: не ставьте эту пьесу в данном ее виде. Критика укажет вам, что пьеса не в тоне с действительностью, что все показанное отжило, да и не настолько типично, чтоб показывать его. И будет подчеркнут пяток реплик, которые дадут охочим людям право на политические умозаключения, враждебные лично вам» {320} .

Письмо не датировано, но, поскольку Горького в Сорренто Бабель посещал в начале мая 1933 года, совершенно очевидно, что к этому времени первый вариант пьесы был завершен. А полгода спустя, 28 февраля 1934 года, Бабель зачитал пьесу перед широкой аудиторией в московском Литературном музее {321} .

Мнение одного из присутствовавших было прямо противоположно горьковскому:

«„Мария“ — вещь гениальная <���…> Читает он превосходно, под сплошной смех. И сам он тоже симпатично смешной, с носом пуговкой, в круглых очках с немодной оправой, с какими-то выразительнейшими, вкусно артикулирующими губами, с лукавой усмешкой… Чтение так ярко, что до сих пор помню все интонации. „Мария“ очень трудна будет для театра своей простотой и лаконизмом. Не знаю, правомерно ли такое сравнение, но мне захотелось сказать, что она почти так же трудна, как трудны для сцены маленькие драмы Пушкина» {322} .