Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Оттого, что это другой Илья.

Пророку Малахии Господь сказал:

«Вот, Я пошлю к вам Илию пророка перед наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я пришед не поразил земли проклятием» (Мал 4:5–6).

Именно поэтому —

«<���…> Иисус спрашивал учеников Своих: за кого люди почитают Меня, Сына Человеческого?

Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за а иные за Иеремию, или за одного из пророков.

Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?

Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живаго» (Мф 16:13–16).

Но отец Ильи Браславского — рабби Моталэ — мертв! Как это согласуется с обоими Заветами?

Причина, видимо, в том, что Бабель читал и другие книги. Например, «Веселую науку (La gaya Scíenza)» Фридриха Ницше. А в ней Ницше открыл, что Бог умер («Gott ist starb») или мертв («Gott ist tot»). Обсуждению этого прозрения Ницше посвятил три отрывка — 125, 343 и 344.

В предпоследнем из них сказано:

«Величайшее из новых событий — что „Бог умер“ и что вера в христианского Бога {275} стала чем-то не заслуживающим доверия — начинает уже бросать на Европу свои первые тени. По крайней мере, тем немногим, чьи глаза и подозрение в глазах достаточно сильны и зорки для этого зрелища, кажется, будто закатилось какое-то солнце, будто обернулось сомнением какое-то старое глубокое доверие: с каждым днем наш старый мир должен выглядеть для них все более закатывающимся. Более подозрительным, более чуждым, „более дряхлым“. Но в главном можно сказать: само событие слишком еще велико, слишком отдаленно, слишком недоступно восприятию большинства, чтобы и сами слухи о нем можно было считать уже дошедшими, — не говоря о том, сколь немногие ведают еще, что , собственно, тут случилось и что впредь с погребением этой веры должно рухнуть все воздвигнутое на ней, опиравшееся на нее, вросшее в нее, — к примеру, вся наша европейская мораль. Предстоит длительное изобилие и череда обвалов, разрушений, погибелей, крахов: кто бы нынче угадал все это настолько, чтобы рискнуть войти в роль учителя и глашатая этой чудовищной логики ужаса, пророка помрачения и солнечного затмения, равных которым, по-видимому, не было еще на земле?..» {276} .

Внимание Бабеля могли привлечь два момента: во-первых, пророчество Ницше о грозящей Европе череде обвалов, разрушений, погибелей и крахов сбылось — и Бабель был свидетелем этого ужаса; во-вторых, заглавие отрывка: «Какой толк в нашей веселости?».

Напомним диалог рабби Браславского и рассказчика:

«— Чего ищет еврей?

— Веселья».

Веселье — это опознавательный знак хасидизма. Но какой толк от веселья, когда Бога нет?!

В начале XX века убеждение в кризисе веры (не без влияния Ницше, конечно) охватило многих. Церковь надежд не внушала:

«Что такое эти храмы, как не могилы и надгробные памятники божества?» {277}

Так что стремящимся кризис преодолеть открывалось два пути: отказ от веры вообще (атеизм) или обновление религиозных ценностей. Например, путь, указанный Иоахимом Флорским (Gioacchino da Fiore, 1132–1202). В России самым ревностным проповедником учения итальянца стал Дмитрий Мережковский.

«Конечно, величайшее преступление истории, как бы второе распятие, уже не Богочеловека, а богочеловечества, заключается в том, что на кресте, знамении божественной свободы, распяли свободу человеческую. Но неужели Бакунин и Герцен решились бы утверждать, что в этом преступлении участвовал сам Распятый, что Христос желал людям рабства? <���…>

В первом царстве — Отца, Ветхом завете, открылась власть Божия, как истина; во втором царстве — Сына, Новом завете, открывается истина, как любовь; в третьем, и последнем царстве — Духа, в Грядущем завете, откроется любовь, как свобода. И в этом последнем царстве произнесено и услышано будет последнее, никем еще не произнесенное и не услышанное имя Господа Грядущего: Освободитель» {278} .

Рабби Моталэ — Отец — мертв.

Илья Браславский — Сын — умер, не оставив учеников… Хасиды…

«— В страстном здании хасидизма вышиблены уже окна и двери, но оно бессмертно, как душа матери. С вытекшими глазницами, хасидизм все еще стоит на перекрестке яростных ветров истории…

Так сказал Гедали» <���…> {279} .

Хасидизм бессмертен… В новелле «Гедали» герой горько сетует на настоящее и призывает чаемое грядущее: