Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

Заходит суббота, от тестя идем к цадику. Имени не разобрал. Потрясающая для меня картина, хотя совершенно ясно видно умирание и полный декаданс. Сам цадик — его широкоплечая, тощая фигурка. Сын — благородный мальчик в капотике {264} , видны мещанские, но просторные комнаты. Все чинно, жена — обыкновенная еврейка, даже типа модерн.

Лица старых евреев. Разговоры в углу о дороговизне.

Я путаюсь в молитвеннике. Подольский поправляет. Вместо свечи — коптилка.

Я счастлив, огромные лица, горбатые носы, черные с проседью бороды, о многом думаю, до свиданья, мертвецы. Лицо цадика, никелевое пенсне.

— Откуда вы, молодой человек?

— Из Одессы.

— Как там живут?

— Там люди живы.

— А здесь ужас. Короткий разговор. Ухожу потрясенный.

Подольский, бледный и печальный, дает мне свой адрес, чудесный вечер. Иду, думаю обо всем, тихие, чужие улицы. <���…>

А потом ночь, поезд, разрисованные лозунги коммунизма (контраст с тем, что я видел у старых евреев).

Стук машин, своя электрическая станция, свои газеты, идет сеанс синематографа, поезд сияет, грохочет» <���…> {265} .

Обратим внимание на одну довольно невнятную фразу:

«Зять Подольский, заморенный интеллигент, что-то о Профсоюзах, о службе у Буденного, я, конечно, русский, мать еврейка, зачем?»

О чем идет речь? Кто — русский? Зять владельца лавки древностей на житомирском рынке?

Видимо, в данной фразе следует видеть сокращенную запись диалога.

Подольскийвзволнованно разглагольствует о Профсоюзах, расспрашивает о службе у Буденного, а потом задает Бабелю вопрос:

— А вы — русский?

Лютов-Бабель:

— Я? Конечно, русский!

Подольский:— А похожи на еврея…

Лютов-Бабель:

— У меня мать еврейка…

И тогда Подольскийвыражает свое недоумение:

— Так зачем же вы у них служите?

И рассказывает об участии конармейцев в еврейском погроме…

В новеллу «Гедали» этот разговор вошел в весьма урезанном виде: во время погрома поляки вырывали евреям бороды и убивали евреев… Только поляки! Поляков убивают конармейцы… Так что, позволительно думать, к погрому они не причастны.

Вторая и третья новеллы тоже ставят в центр повествования главных персонажей, но названы они по исполняемой персонажами функции — «Рабби» и «Сын рабби», видимо, представлявшейся автору более важной, чем их имена.

Рабби — это не сокращенная форма слова «раввин», заимствованного из арамейского рт (rabin; в греческой передаче: rabbinos, что в средне-греческий период стало читаться как ravvinos и в таком виде попало в славянский перевод Библии — раввинъ). А вот «рабби» — слово из языка иврит и состоит из двух частей: корня nn(rab) «большой»; в переносном смысле: «наставник») и местоименного суффикса 1 л. ед. ч. (-і) «мой». И значение слова rabbi — «мой учитель».

Чтобы стать раввином требуется получить высшее религиозное образование и пройти обряд рукоположения (пр^р [смиха]). Это ученое звание дает право возглавить паству общины, преподавать в религиозном училище (йешиве) и быть членом религиозного суда.

А Бабель своего персонажа вначале три раза называет «рабби», затем «цадик», и потом еще три раза «рабби».

Буквально слово «цадик» (р^х) означает «праведник», но имеется и специфическое значение: «духовный вождь хасидской общины». В глазах своих приверженцев цадик превосходит любого раввина, хотя определенные требования к нему все же предъявляются — например, обязательное умение читать и писать. Но и это требование, если вдуматься, не слишком серьезно — среди еврейских мужчин в России и Польше неграмотных просто не водилось.

Поэтому главным достоинством цадика был дар непосредственного общения с Господом. Со временем стали цениться и другие качества, прежде всего происхождение из рода знаменитого в прошлом цадика. Так появились хасидские династии. А своих цадиков хасиды стали называть «рабби»…

В дневнике Бабель специально отметил, что имени житомирского цадика не разобрал. Но в книге сообщил, что цадик этот — последний представитель Чернобыльской династии и назвал его имя: рабби Моталэ Браславский. Что совершенно невозможно: все цадики Чернобыльской династии носили фамилию Тверский {266} . Зато имя Браславский сразу, даже обладающему самыми элементарными познаниями о хасидизме, раскрывает суть: рабби Моталэ — потомок знаменитейшего цадика рабби Нахмана из Брацлава (1772–1810), правнука самого Исраэля Баал-Шем-Това (1700–1760), основателя хасидизма.