Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

«Сегодня уезжаю в Харьков (там надо мне поработать в архивах гражданской войны), потом в Киев, где есть у меня денежные расчеты с кинофабрикой. В Ростов рассчитываю вернуться числа 10–12 июля» {514} .

Поиски документов о гражданской войне в архивах Харькова (в ту пору столицы Украины) могли быть связаны лишь с описанием событий гражданской войны на Украине. Романа об этом Бабель не написал. Но вспомним его жалобы во втором письме Кагановичу (см. выше, в статье «Песнь Лазаря»):

«Я не могу работать, не могу привести к окончанию начатые работы (в их числе — пьеса, которую надо сдать в театре не позже августа, роман о петлюровщине <���…>)»

Мы-то полагали, что «роман о петлюровщине» Бабель придумал на ходу… А он, ведь, мог просто вспомнить о еще одном неисполненном своем обещании…

За автором недавно у нас поставленного «Короля» есть одна видная заслуга в той отрасли русской литературы, которая… которую… которую не знаю как назвать. Даже не знаю, вполне ли тут подходит слово «русская» литература: ведь еще вопрос, определяется ли национальность литературного произведения только его языком. С другой стороны еще больший вопрос, можно ли зачислить г. Юшкевича ohne weiteres в литературу того народа, из которого он происходит и о котором пишет. В виду несчетного множества языков, на которых пишут в разных странах еврейские авторы, вообще очень трудно установить границы понятия «еврейская литература», так чтобы сразу видно было, кто сюда относится и кто принадлежит к другому ведомству. Потому придется ту метисообразную отрасль, в которой развивает свое творчество г. Юшкевич, определить неуклюжей описательной формулой: г. Юшкевич относится к разряду писателей евреев, пишущих на русском языке художественные произведения, посвященные изображению еврейского быта — И в ряду этих писателей г. Юшкевич имеет за собою крупную заслугу.

Не знаю, причина ли тому его большой талант, и не буду разбирать вопроса, действительно ли он ни насколько талантливее других своих коллег по разряду, старых и новых, меньше известных русской публике или ей совсем неизвестных — Наумова, О. Рабиновича, Бен-Ами, Ан-ского, Айзмана и еще других. Замечу только, что одно несомненно: г. Юшкевич сильнее своих предшественников и ныне здравствующих соратников.

Сила его — особенного свойства; придирчивый судья не без оговорок даровал бы ей свое признание. Это не сила большого молотобойца, который может, когда захочет, сконцентрировать ее в одном моменте, оглушить вас одним ударом и в блеске одной полумгновенной молнии вдруг показать вам всю пропасть земного ужаса. Г. Юшкевич действует иначе. Он кропотлив и терпелив: он собирает ужас по горошинке, складывает горошины в тучу, и опять накладывает, и еще подсыпает, настойчиво, неутомимо, неотвязчиво, пока над душою читателя его книги или зрителя его пьесы не повиснет бесформенное стопудовое бремя под которым сгибаешься и которого не можешь стряхнуть. Если хотите, вся художественная манера г. Юшкевича дана в известной сцене из повести «Евреи», где старый Шлойме рассказывает Нахману статистику ихнего дома. Номер пятый. Две дочери. Продаются. Номер седьмой. Три дочери. Продаются. Номер восьмой. Одна дочь. В больнице… Номер плюс номер, дочка плюс дочка — в сумме получается нечто действительно подавляющее, и это нечто мы называем силой, хотя имели бы одинаковое право назвать это тяжестью. Но каков бы ни был органический состав впечатления, которое оставляет Юшкевич, это впечатление во всяком случае очень велико, и потому его заслуга, о которой я сейчас скажу, приобретает особенную ценность.

Среди беллетристов евреев, пишущих и писавших на русском языке о евреях, г. Юшкевич является новатором. До него беллетристика о евреях носила какой-то этнографический характер. На первый план выдвигались бытовые особенности еврейской среды, цитировать лись»- Б.-С.> или приводились по-русски особенно типические жаргонные словечки, подчеркивались своеобразные традиции и обычаи. Иногда это отдавало неприятным и унизительным привкусом апологии: автор хотел «между строк» «рассеять предубеждения», показать, что, мол, эти бедные еврейчики «тоже люди», и так далее. Но даже остальные произведения, свободные от этого слащавого запаха, были выдержаны в тоне повествований Отелло о безголовых людях и других заморских чудесах. Минутами это напоминало доклад в географическом обществе: посмотрите, люди добрые, какие курьезные люди там живут и какие у них любопытные наряды.