Зеев Бар-Селла - Сюжет Бабеля

И. Бабель

Сергиев Посад Ноябрь 1924

БИБЛИОГРАФИЯ

«КОНАРМИЯ». (Выходит).

«ОДЕССКИЕ РАССКАЗЫ». (Выходит).

«РАССКАЗЫ». Изд. «Огонек». М. 1925.

Отдельные рассказы: в журн. «Леф», «Красная Новь», Альман. «Круг» и др. {429}

Дошел до нас и источник данной публикации — это автограф И. Бабеля, хранящийся в собрании Научно-исследовательского отдела рукописей (НИОР) Российской государственной библиотеки (Москва) {430} :

Л. 1.

Родился в 1894 году в Одессе, на Молдаванке, сын торговца еврея. По настоянию отца изучал до шестнадцати лет еврейский язык, библию, талмуд. Дома жилось трудно потому что с утра до ночи заставляли заниматься множеством наук. Отдыхал я в школе. Школа моя называлась Одес[к]ское Коммерческое имени Императора Николая I училище. Это было веселое, распущеное ,шумливое, разноязычное училище. Там обучались сыновья иностраных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы и много великовозрастных биллиардистов. На переменах мы уходили бывало в порт на эстокаду или в греческие кофейни играть на биллиарде или на Молдаванку пить в погребках дешевое бессарабское вино. Школа эта незабываема для меня еще и потому что учителем французского языка был там m-r Вадон. Он был бретонец и обладал литературным дарованием, как все французы. Он обучил меня своему языку, я затвердил с ним французских классиков, сошелся близко с французской колонией в Одессе и с пятнадцати лет начал писать [разскз] разсказы на французском языке. Я писал

Л. 2.

2.

их два года, но потом бросил; пейзаж и всякие авторские размышления выходили у меня [очень] безцветно , только диалог удавался мне.

Потом после окончания училищ[е]а я очутился в Киеве и в 1915 году в Петербурге. В Петербурге мне пришлось ужасно туго, у меня не было «правожительства», я избегал полиции и квартировал в погребе на Пушкинской улице у одного растерзаного пьяного оффицианта . Тогда в 1915 году я начал разносить мои сочинения по редакциям, но меня отовсюду гнали, все редакторы (покойный Измайлов, Поссе и др.) убеждали меня поступить куда нибудь в лавку, но я не послушался их и в конце 1916 года попал к Горькому. И вот — я всем обязан этой встрече и до сих пор произношу имя Алексея Максимовича с любовью и благоговением. Он напечатал первые мои разсказы > в ноябрьской книжке Летописи за 1916 г. (я был привлечен за эти разсказы к уголовной ответственности по 1001 ст.), он научил меня необыкновенно важным вещам и потом когда [я] выяснилось, что два-три сносных моих юношеских опыта были всего только случайной удачей и что с литературой у меня ничего не выходит и что пишу я удивительно плохо —

Л. 3.

3.

Алексей Максимович отправил меня [тогда] в люди. И я на семь лет — с 1917 по 1924 — ушел в люди. За это время я был солдатом на румынском фронте, потом служил в Чека, в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях1918 года, в северной армии против Юденича, в 1 Конной армии, в Одесском губкоме, был выпускающим в 7 советской типографии в Одессе и проч. и проч. И только в 1923 г. я научился выражать мои мысли ясно и не очень длино . Тогда я вновь принялся сочинять. Начало литературной моей работы я отношу поэтому к [концу] началу 192[3]4 г. когда в 4 книге журнала Леф появились мои разсказы : Соль, Письмо, Смерть Долгушова, Король и др. — {431}

Нетрудно отметить черты графического идиолекта Бабеля. Это реликты старой орфографии: «разсказы» (ЛЛ. 1–4); «безцветно» (Л. 2).

Последний пример, впрочем, не резал глаз и редакторам издательства. Что же касается таких написаний, как «эстокада» и «о ффицианта», то в первой половине 1920-х они отвечали орфографической норме.

В последней строке присутствует тире после точки, завершающей фразу. Такой особенностью отмечены многие письма Бабеля — знак тире в этих случаях обозначал конец абзаца.

Ярко индивидуальной особенностью является и регулярная передача удвоенного — н- одинарным: «распущеное» (Л. 1); «иностраных» (Л. 1); «растерзаного» (Л. 2); «длино» (Л. 4). Исключение: «продовольственных (экспедициях)» — официальный термин, предстающий в тексте Бабеля как бы словом другого языка со всеми своими орфографическими атрибутами.

Не исключено, что и прочие удвоенные написания представляли для Бабеля проблему — см. «Одес[к]ское» (Л. 1)…

Примечателен и иной — не орфографический — момент авторских колебаний: