Колин Уилсон - Мастерство романа

Уже в произведениях Андреева и Арцыбашева видны прозрения о грядущей революции и последствиях, из нее вытекающих. С установлением советской власти русские писатели быстро сменили амплуа авторов «объясняющих» романов на роль творцов романов «описательных». Ярким образчиком подобного творчества стали произведения Максима Горького — автора блестящих рассказов, в центре которых всегда стояла проблема социальной революции. В произведениях Горького заметно большое количество тех же просчетов и достоинств, что и у американского писателя Джека Лондона; он также любил писать о вольном человеке, о рабочих, о бродягах и проститутках. Однако в силу излишней политической направленности его книги страдают порой явной односторонностью, что позволяет им занять место не столько в истории литературы, сколько в истории социалистического государства. Этот вывод справедлив для большинства советских писателей: Алексея Толстого, Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Ильи Эренбурга. (Согласно последним исследованиям Александра Солженицына, роман Шолохова «Тихий Дон» , считающийся лучшим произведением за всю историю советской литературы, на самом деле большей частью был написан другим писателем по имени Федор Крюков, погибшим от тифа в 1920 году). Пожалуй, единственным исключением в этом ряду имен является Юрий Олеша и его роман «Зависть» , ставший единственным крупным произведением этого автора, поскольку власти вскоре запретили ему писать новые романы. Книга вновь обращается к проблеме, знакомой русскому читателю начиная с «Обломова» : идеалист испытывает отвращение перед «реальным миром». Один партийный функционер помогает нищему бродяге выбраться из трущоб и переехать в свою квартиру; однако, несмотря на то, что его благодетель остается очень обходительным с бывшим люмпеном, тот начинает ненавидеть все, что его окружает. Стоило только герою почувствовать никчемность новой жизни, как тотчас его чувство истолковывается окружающими как зависть. Подобную оценку рады были разделить и партийные функционеры, способствовавшие успеху романа Олеши. Но вскоре истинная подоплека романа стала очевидной даже для них: чувство героя — каким бы конченным идеалистом он при этом ни был — не находило своего удовлетворения в здоровом мире социалистического труда, который оказался не в состоянии дать ответ на извечные запросы человеческого существа. Дальнейшим изысканиям Олеши в столь опасной области человеческой души был положен конец со стороны официальных органов коммунистической власти.

Те же сомнения в судьбе индивида в условиях тоталитарного государства мы встречаем в романах Пастернака «Доктор Живаго» и Солженицына «В круге первом» — произведениях авторов, подобно Олеше, пострадавших от притеснения властей. Нельзя назвать эти произведения революционными, ни с точки зрения их литературных достоинств, ни с их идейных позиций. Оба романа лишь отстаивают то мнение, что вопросы человеческого существования более фундаментальны, нежели проблемы «социальной справедливости». Ни Пастернак, ни Солженицын не смели усомниться в необходимой роли социальной справедливости в жизни человека; они лишь настаивали на том, что проблема индивидуальной судьбы с практической точки зрения насущнее для людей. Утверждая это, они во многом повторили то, что уже было сказано Руссо, Гете и Шиллером и что уже тогда считалось самим собой разумеющимся. Таким образом, мы можем подвести своеобразную черту развитию романа: в течение двух столетий своей истории он вернулся к тому же, с чего начинался...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Что касается жизни...

«Что касается жизни, то слуги могут прожить ее за нас». Это слова героя пьесы «Аксель» , известного произведения эпохи «декаданса» девяностых годов прошлого века. Что имелось в виду героем пьесы: действительно ли он высказывал желание умереть? Напротив. Он имел в виду лишь то, что существует более интересная, более насыщенная форма человеческого существования по сравнению с тем, что способен предложить нам повседневный опыт. Герой пьесы лишь повторяет открытие, сделанное Ричардсоном: воображение — вызванное с помощью литературного произведения — способно наделить нас формой мнимого опыта . И самое замечательное в этой форме опыта состоит в том, что во многом она оказывается предпочтительней реального мира. Если я голоден, то представление о еде не сможет удовлетворить мой аппетит; наоборот, оно лишь усилит мой голод. Но если я испытываю скуку и разочарование в жизни, я подключаю свое воображение, и мои собственные мечты способны доставить мне то же внутреннее успокоение, что и в реальной жизни. Не испытывающая удовлетворения в собственных чувствах, дочь священника погружается в грезу, — в свою выдуманную любовь к прекрасному цыганскому парню. Она пишет роман, который при этом отнюдь не кажется нам выдумкой неудовлетворенной старой девы. Ее книга приобретает свою собственную реальность, которая по силе воздействия способна превозмочь повседневный опыт. Чувства и мысли, вызванные в нас «обыденной реальностью», оказываются ограниченными ее пределами. Эмилия Бронтё открыла способ пробуждения новой сферы чувств. В некотором смысле, она открыла новую реальность.