Гаштейнский трактат поднял немалый шум: не говоря уже о германских мелких владетелях, против него протестовали Франция и Англия. Как кажется, там начали понимать, что едва ли они поступили расчетливо, допустив разыграться шлезвиг-голштейнской войне. Кроме того, национальная партия видела в этом деспотический захват союзной территории. Наконец и прусская палата также изъявила неудовольствие на присоединение Лауэнбурга без согласия камер, ибо прусский король по конституции не может быть владетелем чужих земель, и из-за обладания которыми могут возникнуть затруднения для Пруссии.
Но к оппозиции палат уже привыкли; привыкли также и к тому, чтобы не обращать на нее внимания. Не касаясь вопроса о том, в какой мере конституционны подобные отношения к представительству страны, нельзя не заметить, однако ж, что они мотивировались в значительной мере отсутствием государственного такта и прозорливости со стороны представителей по многим вопросам, и в особенности по вопросу о реорганизации армии, о котором скажу ниже.
Король прусский уплатил условленную сумму из своей кассы, и 18 сентября пруссаки заняли Лауэнбург.
Вместе с тем пруссаки очистили Голштейн, губернатором которого назначен Габленц; в помощь ему по гражданскому управлению оставлен Гальбгубер; губернатором Шлезвига назначен Мантейфель и при нем, во главе гражданского управления, Цедлиц.
Первое время по заключении гаштейнского трактата сулило согласие между союзниками: они единодушно адресовали угрожающую ноту сейму, в ответ на протест против гаштейнского трактата; с таким же единодушием они отвечали отказом на предложение сейма о скорейшем созвании чинов Голштейна для решения его судьбы и о содействии включению Шлезвига в состав Германского Союза.
Но это единодушие не было продолжительно. Вскоре возобновилось то же, что было и до гаштейнского трактата, только с некоторыми вариантами. Между тем как в Пруссии вопрос о праве владения подвергли обсуждению кронюристов, которые признали, что все права на герцогства истекают из мира 30 октября, которым право аугустенбургского дома уничтожено, если бы оно даже и существовало, австрийские власти в Голштинии продолжали не только допускать, но даже поощрять агитацию в пользу принца Аугустенбургского, несмотря на заявление Бисмарка, что подобная агитация должна быть рассматриваема как измена, ибо направлена против верховных прав на герцогства австрийского и прусского государей. Взгляд этот был выражен в ноте от 20 января 1866 г., в которой был даже сделан намек, что поведение голштейнской администрации может повести к уничтожению добрых отношений, установившихся между обоими кабинетами.
Бисмарк не остановился на этой ноте: собрание шлезвиг-голштейнского ферейна в Альтоне, позволившего себе самые резкие выходки против Пруссии, подало повод к новой ноте. В этой ноте Бисмарк, напомнив о прекрасных днях Гаштейна и Зальцбурга, когда он увлекался мыслью, что Пруссия и Австрия будут действовать заодно против революционных тенденций, приходит к разочарованию в этой надежде.
«Если в Вене расположены спокойно смотреть на революционное перерождение издавна известного своим консервативным смыслом превосходного голштинского населения, то Пруссия принимает окончательно решимость не действовать таким образом».
«Гаштейнский трактат, — продолжает Бисмарк, — только временно допустил разделение герцогств; но Пруссия имеет право требовать, чтобы Австрия, в течение этого переходного периода, сохранила status quo в Голштинии на столько же, сколько обязана сохранить его Пруссия в Шлезвиге. Прусское правительство просит венский кабинет обратить внимание на это обстоятельство и действовать сообразно с ним. В случае получения уклончивого или отрицательного ответа, Пруссия будет приведена к убеждению, что Австрия, под влиянием традиционного антагонизма, не рассчитывает долгое время идти с нею по одному пути. Убеждение это было бы, конечно, крайне тягостно; но Пруссия должна же наконец уяснить себе истину. Если, таким образом, ее лишат возможности действовать заодно с Австрией, то она должна тем самым приобрести полную свободу в делах своей политики и пользоваться ей сообразно своим интересам».
Дело, кажется, становилось ясно. На столь решительное заявление Австрии, кажется, проще всего было бы ответить, что она не намерена допустить утверждения власти Пруссии в герцогствах и будет противодействовать этому всеми зависящими от нее средствами; но прямые ответы не в привычках австрийских дипломатов. Ответ от 7 февраля последовал уклончивый. Австрийский кабинет отклоняет от себя ответственность в том, что эльбские герцогства находятся еще в неопределенном состоянии; он считает себя в деле управления Голштинией на весь переходный период совершенно свободным и не может допустить в этом отношении чьего бы то ни была контроля, и т.д. Бисмарк не отвечал на эту ноту: таким образом, Пруссия в делах своей политики получила полную свободу.
Читать дальше