Ван Гог. Письма

семьи. Я часто думаю, что среди художников тоже можно встретить два таких типа; многие

иллюстраторы принадлежат к людям типа деревенского пастора, в то время как важные

персоны, вроде Бугро, Макарта и многих других, относятся к первому типу.

Лично мне все равно, в каком формате работать – крупном или мелком: то, что

требуется для иллюстраций, это лишь часть того, чего я требую от себя. От себя же я

решительно требую умения нарисовать фигуру такого размера, чтобы голова, руки и ноги были

не слишком маленькими и чтобы все детали были видны. Я еще далеко не в состоянии

выполнить то, чего требую от себя, но именно потому я и не должен отступать в этом пункте…

А то, что практика рисования фигур в большом размере имеет свой raison d'etre, доказано,

например, «Упражнениями углем» и «По образцам мастеров», изданными Гупилем и К°. Я

начинал с них и до сих пор не встречал лучшего руководства для этюдов с живой модели. Эти

издания имели целью дать правильные представления о работе над этюдом как в школе, так и,

прежде всего, в мастерской. Я прислушался к тому, что говорит Барг в своих примерах, и, хотя

мои работы далеко не так хороши, как его собственные, думаю, что эти примеры намечают

прямой путь, соответствующий тому, чему учили нас художники прошлого, включая Леонардо

да Винчи. Во всяком случае, метод Барга обобщил мои представления о рисунке, что делает

мою работу более систематичной, чем она была бы безо всякого метода. Как видишь, я не могу

отказаться от определенного формата, но повторяю, что в случае необходимости могу

уменьшить размеры той или иной фигуры в моих этюдах.

251

Я нередко думаю, как мне хотелось бы иметь возможность тратить больше времени на

настоящий пейзаж!

Я часто вижу вещи, которые считаю поразительно прекрасными и которые невольно

заставляют меня сказать: «Никогда я еще не видел, чтобы то-то или то-то было так же

написано!» Но для того, чтобы написать так же, я вынужден был бы забросить все остальное.

Хотелось бы знать, согласен ли ты со мною, что в пейзаже многое еще не разработано. Эмиль

Бретон, например, писал и продолжает писать эффекты, которые положили начало чему-то

новому, что, по-моему, не развилось еще в полную силу, понимается не часто, а практикуется и

того реже. Многие пейзажисты не обладают глубоким знанием природы, которое есть у тех, кто

с детских лет не мог без волнения смотреть на поле. Кое-кто из них производит нечто такое, что

с человеческой точки зрения не удовлетворяет ни меня, ни тебя (хотя мы и признаем таких

пейзажистов как художников). Работы Эмиля Бретона порой называют поверхностными, но это

неправда: настроения у него больше, чем у многих других, знает он тоже больше, и труд его

выдерживает все испытания.

В самом деле, в области пейзажной живописи начинает ощущаться страшная пустота, и

в этой связи мне хочется процитировать слова Херкомера: «the interpreters allow their cleverness

to mar the dignity of their calling». 1 Думаю, что публика скоро начнет требовать: «Избавьте нас

от всяких художественных композиций и снова покажите нам обыкновенное простое поле».

1 Ловкость интерпретатора позорит достоинство его профессии (англ.).

Как хорошо посмотреть красивую картину Руссо, над которой он так много корпел, для

того чтобы быть в ней правдивым и честным! Как приятно думать о таких людях, как ван

Гойей, Кром или Мишель! Как прекрасны Изаак Остаде или Рейсдаль! Хочу ли я возвратиться к

ним, хочу ли я, чтобы им подражали? Нет, я хочу лишь, чтобы мы оставались честными,

простодушными и правдивыми…

Я знаю старые литографии Жюля Дюпре, сделанные либо им самим, либо по его

наброскам. Сколько в них силы и любви, и как они в то же время свободно и легко сделаны!

Самая идеальная копия с натуры еще не гарантирует правдивости, но знать натуру так,

чтобы твоя работа была свежей и правдивой,– вот чего сейчас недостает слишком многим.

Как ты думаешь, знает, например, Бок, то, что известно тебе? Нет, решительно нет. Ты

возразишь, что каждый с самого детства видит пейзажи и фигуры. Но вопрос в другом: каждый

ли был достаточно вдумчивым ребенком, каждый ли, кто видел пустоши, поля, луга, леса,

дождь, снег и бурю, любил их? Нет, не каждый похож в этом отношении на нас. Воспитанию в

нас любви к природе способствовали окружение и особые обстоятельства, и для того чтобы эта

любовь укоренилась, надо было обладать особого рода темпераментом и характером.