Алан Фолсом - Послезавтра

Луис Гёц, сияя широкой голливудской улыбкой, спускался по парадной лестнице навстречу ожидавшим его внизу детективам.

— Детектив Маквей! — воскликнул он, безошибочно вычислив Маквея, и протянул ему руку. — Я — Луис Гёц, адвокат мистера Шолла. Почему бы нам не пойти куда-нибудь, где мы сможем побеседовать без помех?

Лабиринтом коридоров Гёц провел их в большой, отделанный деревом зал и закрыл дверь. Пол и камины здесь были из бело-серого мрамора. Одну из стен украшали тяжелые гобелены; застекленные створчатые двери выходили в освещенный английский сад, за которым царила тьма. Над входом висело полотно 1712 года — портрет тучной, с двойным подбородком Софии Шарлотты, королевы Пруссии.

— Присаживайтесь, джентльмены. — Гёц указал на стулья с высокими спинками, стоящие вдоль длинного резного стола. — Боже, да что это с вами?

Он увидел ожоги на лице Маквея.

— Да вот, знаете ли, ошпарился, когда суп мешал, — небрежно бросил Маквей, усаживаясь на стул. — Доктор утверждает, что жить буду.

Осборн и Реммер устроились напротив Маквея, Шнайдер остался возле двери. Им не хотелось, чтобы это походило на вторжение целой бригады детективов.

— Мистер Шолл очень хотел бы встретиться с вами, но, боюсь, нынешний вечер расписан у него по минутам. А по завершении приема он улетает в Южную Америку. — Гёц уселся во главе стола.

— Мистер Гёц, нам хотелось бы увидеться с ним до вылета — хотя бы на пару минут, — сказал Маквей.

— Сегодня это невозможно, детектив. Может быть, когда он вернется в Лос-Анджелес?

— Когда это произойдет?

— В марте будущего года, — улыбнулся Гёц. — Поверьте, это правда. Я вовсе не собираюсь пудрить вам мозги.

— В таком случае нам лучше увидеться с ним немедленно. — Поняв, что Маквей настроен весьма решительно, Гёц резко выпрямился и надменно произнес:

— Вам известно, кто такой мистер Шолл? И кого он сейчас принимает? — Гёц взглядом указал на потолок. — Вы что, черт побери, думаете, он бросит своих гостей и примчится сюда беседовать с вами?

Сверху доносилась музыка — оркестр исполнял вальс Штрауса. Маквей вспомнил, как в комнате, где они нашли Каду, играло радио, и взглянул на Реммера.

— Боюсь, мистеру Шоллу придется изменить свои планы, — сказал Реммер, положив на стол перед Гёцем ордер на арест. — Он сейчас же спустится в этот зал и побеседует с детективом Маквеем либо отправится за решетку. Прямо отсюда.

— Что это значит, черт побери?! Понимаете ли вы, мать вашу, с кем имеете дело? — Гёц в бешенстве схватил ордер, взглянул на него, но тут же с отвращением отбросил его — текст был написан по-немецки.

— Если ваш клиент согласится помочь нам, мы, возможно, избавим его от крупных неприятностей. Может быть, ему даже не придется менять своих планов. — Маквей откинулся на спинку стула. Срок действия обезболивающего, которое дал ему Осборн, заканчивался, но он не хотел принимать еще одну таблетку — у него должна быть ясная голова и быстрая реакция. — Почему бы вам не пригласить его сюда на несколько минут?

— А почему бы вам, черт возьми, не рассказать мне, в чем дело?

— Я предпочел бы обсудить это с самим мистером Шоллом. Конечно, вы имеете полное право присутствовать при разговоре. В противном случае мы можем все вместе отправиться к детективу Реммеру и продолжить беседу в помещении, не столь богатом историческими реликвиями.

Гёц усмехнулся. Перед ним был государственный служащий, явно преувеличивающий свои полномочия да еще при этом находясь в чужой стране. Вся загвоздка — в ордере. Разве можно было ожидать, что этому Маквею удастся получить ордер у немецкого судьи? Здешние адвокаты Шолла мгновенно уладят дело, но, чтобы оповестить их, нужно время, а вот его-то Маквей и не дает. Есть две возможности — послать мистера Маквея подальше или, напротив, изобразить глубокую озабоченность и попросить Шолла спуститься и подсластить пилюлю: это позволит выиграть время и дождаться приезда немецких адвокатов.

— Я попробую помочь вам. — Гёц встал и, метнув взгляд на стоящего у двери Шнайдера, удалился.

Маквей посмотрел на Реммера.

— По-моему, у вас не будет более подходящего случая поискать Либаргера.

Фон Хольден свернул в узкую темную улочку неподалеку от Шарлоттенбурга, припарковался и погасил фары. Было тихо и безлюдно — в такую погоду люди предпочитают сидеть дома. Он открыл дверцу, выглянул и осмотрелся. Кругом ни души. Фон Хольден взял белый пластмассовый контейнер, приладил к кольцам на его крышке нейлоновый шнур и перебросил его через плечо. Оставив ключи в машине, он запер ее и пошел прочь.