Алан Фолсом - Послезавтра

— Никогда не ожидал от вас такой эксцентричности, — улыбнулся Реммер.

— Представьте себе, что в этом нет ничего странного. Вообразите, будто это самое обычное дело.

— Ну... в таком случае... да, конечно, я выбрал бы тело помоложе. При моем-то опыте, если подумать о всех юных красотках, которых я мог бы... — Реммер ухмыльнулся.

— Прекрасно. А теперь позвольте сообщить вам, что в лондонском морге хранится замороженная голова человека лет двадцати с небольшим по имени Тимоти Эшфорд, он из Клэфен-Саута. Однажды он подрался с двумя блюстителями порядка, поэтому в лондонском департаменте полиции есть отпечатки его пальцев.

Улыбка сбежала с лица Реммера.

— И... вы действительно считаете, что отпечатки пальцев этого Тимоти Эшфорда могут принадлежать Либаргеру?

Маквей прикоснулся рукой к лицу, покрытому толстым слоем мази. Сморщившись, он опустил руку и принялся разглядывать черные клочья обугленной кожи, прилипшие к жирным от мази пальцам.

— Эти люди готовы на все, чтобы никто не узнал, чем они занимаются. Жертв уже немало. Да, это всего лишь мои догадки, Манфред. Но Шолл не узнает об этом, правда?

Стены зала в Шарлоттенбургском дворце романтического искусства украшали полотна мастеров немецкого романтизма — Рунге, Овербека и Каспара Давида Фридриха. На фоне величественной природы люди, изображенные на этих меланхолических пейзажах, выглядели как нечто случайное и ненужное. Струнный квартет и пианист по очереди исполняли сонаты и концерты Бетховена, чтобы влиятельные особы, собравшиеся на прием в честь Элтона Либаргера, ощутили особую атмосферу этого вечера. Гости громко спорили о политике, экономике и будущем Германии, тогда как официанты в форменной одежде сновали между ними с полными подносами, уставленными напитками и закусками.

Салеттл стоял один у входа в зал, наблюдая за столпотворением. Насколько можно заключить, прибыли почти все приглашенные, удовлетворенно улыбаясь отметил он про себя. Еда войдя в зал, он сразу увидел Юту Баур с Конрадом Пейпером. Шолл в обществе Маргариты Пейпер и немецкого газетного магната Хильмара Грюнеля слушал разглагольствования своего американского адвоката Луиса Гёца. Стоило услышать то и дело повторяемые им слова: «Голливуд, поиски талантов, жиды», чтобы определить содержание его тирады, произнесенной на английском языке.

Вошел Густав Дортмунд с женой, томной блондинкой в темно-зеленом вечернем платье, простоту которого подчеркивал ослепительный блеск бриллиантов. Шолл поспешил им навстречу и отвел Дортмунда в сторону, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

Подозвав официанта, Салеттл взял с подноса бокал шампанского и взглянул на часы. 7.52. В 8.05 гостей проводят по парадной лестнице вверх, в Золотой Зал, где будет подан ужин. В 9.00 он, Салеттл, извинится и отправится в мавзолей проверить приготовления фон Хольдена к чрезвычайно важной процедуре, намеченной после речи Либаргера. В 9.10 он наведается в комнаты Либаргера, где тот, с помощью Джоанны, Эрика и Эдварда, будет уже подготовлен к своему выходу.

Салеттл подзовет к себе Джоанну, объяснит ей, что ее миссия завершена, и отпустит, приказав водителю немедленно увезти ее подальше от дворца. А это будет означать, что с уходом Джоанны в здании не останется ни одного постороннего, кроме тщательно проверенных охранников и обслуги. В 9.15 Либаргер войдет в Золотой Зал, в 9.30 он закончит свою речь, а примерно в 9.45 все будет кончено.

Вдоль городских домов на Берен-штрассе тянулись величественные старые деревья. Когда такси фон Хольдена остановилось перед домом № 45, по улице прогуливалась, совершая вечерний моцион, парочка средних лет. На мгновение уличный фонарь осветил их лица, которые тут же поглотила тьма.

Фон Хольден велел водителю подождать, выбрался из машины, толкнул железные ворота и быстро взбежал на крыльцо четырехэтажного здания. Он нажал кнопку звонка, отступил на шаг и посмотрел вверх. Небо, совсем недавно ясное, заволокли низкие тучи: синоптики предсказывали туман и моросящий дождь. Дурной знак. Из-за тумана вылеты задерживаются, а Шолл должен отправиться в Аргентину тотчас по окончании церемонии в Шарлоттенбурге. Да, только тумана и не хватало в эту ночь.

Послышался пронзительный звук, дверь распахнулась, на пороге стоял человек лет шестидесяти.

— Guten Abend, — сказал он, узнав фон Хольдена, и посторонился, пропуская его внутрь.

— Добрый вечер, герр Фразен.