М Беннетт - Охота

Мы впустили в его дом целый мир.

Утром, прежде чем разойтись по своим комнатам, мы должны были принять решение.

– Как мы поступим?

Объяснять этот вопрос не требовалось. Я хотела знать, покажем ли мы видеосъемку полиции.

– Будем молчать, – сказал Шафин. – С охотой-стрельбой-рыбалкой покончено, без Генри они невозможны. Зачем же позорить семью, от этого нам лучше не станет. Его отец, наверное, тоже негодяй, но мама-то вполне может оказаться приличной. Она лишилась сына – отнесемся к ней с уважением. Будем молчать о съемке, если только нас не попытаются обвинить в его смерти. Пока никто даже не знает, что мы были с ним в момент его гибели. Если это откроется, тогда мы предъявим доказательства, что он совершил самоубийство.

Но полицейские так до этого и не докопались. Тот, который говорил со мной – акцент у него был аристократический, почти как у Генри, – вел себя очень деликатно, словно ему было меня жаль и допрашивать вовсе не хотелось. Я сказала, что плыла на лодке вместе с Генри, свалилась за борт и доплыла до берега, а Генри больше не видела.

– Наверное, он отправился меня искать, в темноте, и вот…

И тут вдруг неожиданно для самой себя я разревелась. Даже притворяться не пришлось. Наверное, меня как раз настигло понимание, какой ужас произошел в ту ночь.

Инспектор откашлялся, как это делают светские люди, когда им не по себе, и неуклюже погладил меня по руке.

– Не надо себя винить, – произнес он в этой своей манере «челюсти сжать и не сдаваться».

Но я себя винила.

Ведь я и правда была к этому причастна .

Уже утром, закончив с допросами, нам, дикарям, разрешили вернуться в школу. Средневековцы решили дождаться лорда и леди Варленкур из Лондона, а нас – Нел, Шафина и меня – полицейский отвез в СВАШ на патрульной машине. Повезло, что не Идеал. Если б он догадался, что это мы расправились с его любимым хозяином, он бы разбил машину вместе с нами.

Второй раз я проехала весь путь между школой и замком в глухом молчании, только на этот раз я была даже рада тишине.

Следствие пришло к выводу: Генри де Варленкур, сын Ролло де Варленкура, 17-го графа Лонгкросса, во время ночной рыбалки упал с обрыва над водопадом и утонул.

Официально нам ничего не сообщали, но мы читали газеты: раз начав пользоваться «Саросом», мы не могли запихать его обратно в ящик Пандоры, даже когда находились в школе. В этом смысле Генри, возможно, был прав.

Итак, в обеденный перерыв мы нашли в Бе́де пустую аудиторию и обшарили все главные новостные сайты. Всюду портрет Генри, такой роскошный, смахивавший на Гэтсби – во фраке, с белым галстуком. Вокруг школы кружили папарацци, снимали из-за железных ворот все, что удавалось поймать в кадр. Заголовки вопили: «Светская СВАШ скорбит о лучшем ученике», «Трагедия в аристократической школе с годовой платой в 50 тысяч». Появилась страница в «Фейсбуке», созданная кем-то, кто вовсе не знал Генри, но был покорен его красотой и гибелью. Его внешность, принадлежность к высшему обществу и таинственная смерть пробуждали воображение. Какие-то сумасшедшие девчонки в Польше грозились спрыгнуть с вершины водопада, в Оксфорде и Кембридже студенты проводили в память Генри де Варленкура вечеринки – обед в смокинге на берегу озера, затем ночная рыбалка. Шестиклассники пробирались в Лонгкросс, нарушая границы частного владения, и делали селфи над водопадом. Одна девица из Портленда, штат Орегон, запостила видео, как она, сжимая в руках фотографию Генри, рыдает четыре минуты и двадцать три секунды по часам – пока R.E.M. исполняет «Ночное купание». Мы все смотрели это представление на экране «Сароса», сидя в комнате Нел.

– Кошмар какой, – сказала я. – Генри был бы вне себя.

– Теперь он сделался интернет-звездой, – ответила Нел. – Нам для этого и пальцем не пришлось шевельнуть.

– Он – царь Сизиф, – напомнил Шафин. – И он не смог удержать камень на вершине. Камень сорвался и сокрушил его.

Я хорошо понимала, о чем говорит Шафин: Генри хотел остановить новый мир, который остановить невозможно.

Но ведь не только Генри пытался запретить волне набегать на берег. Аббат (который в целом очень мило себя вел в этой истории) написал нашим родителям о смерти Генри. Не позвонил. Не сообщил по электронной почте. Он написал от руки письмо родителям каждого из нас. Папа все еще снимал фильм в Южной Америке, так что письмо, думала я, так и валяется в пустом холле нашего маленького дома на Аркрайт-террас, по крайней мере до Рождества там пролежит. Вот и хорошо. Я пока не могла сообразить, как я буду рассказывать папе обо всем, что случилось. Прежде я всегда говорила ему правду, такой между нами был уговор, но ведь на этот раз я не смогу папе признаться. Это станет первым утаенным от него секретом. К тому же если бы папа знал, что произошло – всю эту историю с «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», – он бы прыгнул в первый же самолет и примчался спасать меня, а мне бы вовсе не хотелось срывать его с интересной работы. Шафин и Нел тоже не посвящали родителей в кровавые подробности. Каждый по своим соображениям. Шафин, мне кажется, не хотел, чтобы его отец вновь пережил то, через что ему самому пришлось пройти в отрочестве. У Шанель все несколько сложнее: она, я так понимаю, хотела и дальше учиться в СВАШ, а если бы посвятила в эту историю родителей, они бы ее тут же выдернули из привилегированной школы и у Шанель осталось бы такое чувство, будто она не выдержала испытания. Вообще-то, я уверена, родители забрали бы из СВАШ всех нас троих, если бы знали все как есть, а никто из нас этого не хотел. Мы же только что подружились. И вот, по разным причинам и по одной общей, мы предпочли молчать, и этот секрет еще теснее сплотил нас.