М Беннетт - Охота

– Куча проблем, – подтвердил Пирс, уже слегка смазывая слова.

– Чтобы высшие виды процветали, – все тем же разумным и размеренным тоном продолжал Генри, – низшие виды нужно выпалывать и сокращать.

За столом нарастала какая-то зловещая энергия, жадное внимание.

– Итак, ты утверждаешь, – медленно произнес Шафин, – что некоторые виды нельзя выпускать за отведенные им границы?

– Ты сразу уловил.

– И речь идет, разумеется, о животном царстве? – уточнил Шафин.

Генри обратил на него взгляд ледяных голубых глаз:

– О чем же еще?

Закончив ланч, мы стали готовиться к продолжению охоты. Шанель вышла в туалет, а Средневековцы затеяли какую-то странную игру: поглядывали друг на друга, кивали, перемигивались, чем-то зловеще взволнованные, что-то предвкушающие. Шафин, сидевший со мной плечом к плечу, наблюдал за ними, сощурясь.

– Хотел бы я знать, к чему все это.

Я накинула куртку.

– Понятия не имею.

Вернулась Шанель, и мы все двинулись в путь. Я не ошиблась, Средневековцы и впрямь были возбуждены. Только что не жужжали, как пчелы, и я подумала, они предвкушают скорую смерть оленя. Шафин, на которого я понадеялась было как на союзника, напротив, становился все более отчужденным, уходил в себя по мере того, как день близился к закату, а охота – к завершению.

А завершение надвигалось неотвратимо. Все ощутимее росло напряжение, солнце склонялось к горизонту, на землю опускались сумерки. Чем меньше света в лесу, тем холоднее, и даже свитер и вощеная куртка уже не спасали, пробирало до костей. Шанель тоже дрожала, и, когда мы пересекали долину, я видела, как Генри нагнал Шанель, скинул свою твидовую куртку и набросил ей на плечи. Этот жест я миллион раз видела в фильмах, особенно черно-белых, но у Генри это вышло не снобски, а действительно заботливо, по-джентльменски. Шанель сразу же закуталась в эту куртку, прижала ее к себе, стала нежно благодарить Генри, и я на миг чуть приревновала. Ему что же, нравится Шанель? От этой мысли мне почему-то еще холоднее стало.

Мы спустились с холма к озеру, которое раскинулось в конце долины словно огромное зеркало. Я знала – все, похоже, знали, – что здесь мы настигнем оленя. Так и вышло. Олень был – как рассказывал мне отец, как Пирс говорил, как Шафин говорил – загнан. Он подошел к берегу озера и остановился в благородной позе, ноги уже ступили в воду и скрылись под ее поверхностью, тело и голова идеально отражались в воде в ясном свете осеннего вечера.

Прекрасный день для смерти.

Псы скучились на берегу, пока еще не лезли в воду, хотя ждать оставалось недолго. Никто не спешил, исход был заранее предопределен. Собаки даже не лаяли, не видели в том нужды. Они знали, что это конец.

Олень смотрел на собак, и они смотрели на оленя. Охотник и добыча лицом к лицу. Олень стоял так, словно позировал для какой-нибудь из миллиона картин, что мы встречаем в репродукциях на миллионах скверных сувенирных тарелок и в виде дешевых акварелек или вышивки на подушках в чайной: «Олень у воды». Такой прекрасный, такой благородный, намного благороднее и красивее любого из нас. Я чувствовала: вот-вот расплачусь.

– Лежать! – скомандовал Генри, он растопырил пальцы, ладони его были обращены к земле. – Всем лечь.

И мы все опустились на холодный колючий вереск, уперлись локтями, словно десантники, затаили дыхание.

– Грир! – тихо, растягивая слова, будто гипнотизируя, позвал Генри. Он ни на миг не отводил глаз от оленя. – Похоже, сегодня застрелить оленя выпало тебе.

– Мне? – задохнулась я.

Он улыбнулся:

– У тебя лучшая позиция. Олень твой.

Идеал метнулся ко мне – сложившись вдвое, головой чуть ли не касаясь земли, – хотел отдать мне ружье, но прежде, чем он подоспел, Генри уже передал мне свое собственное.

– Держи.

И тут я перестала тревожиться за оленя, весь если стрелять в него предстояло мне, то он был в полной безопасности. Но тут Генри подполз ко мне и сказал:

– Смотри: вот так.

Он привалился ко мне, почти лег мне на спину, обхватил меня руками, показывая, как держать ружье. Деревянный приклад нагрелся от его ладоней, металлическое дуло холодило мне щеку. По сравнению с тем, как я мерзла во второй половине дня, стало намного теплее, но все равно меня потряхивало. Похоже на тот эпизод в «Цвете денег», когда Том Круз показывает Мэри Элизабет Мастрантонио, как держать бильярдный кий, а все затем, чтобы обнять ее. Такое часто бывает в кино: парень учит девушку держать ракетку, или меч, или еще что-то. Наверное, кошмар, если девушке парень не нравится или если это старый мужик, или уродливый, или злой, но если парень классный и девушке по душе, это вполне романтично. В тот момент я сразу чувствовала много чего: чудесно ощущать тяжесть Генри на своей спине, его руки на моем теле; ужасно держать ружье; никогда я еще не была такой живой; я собираюсь кого-то убить; я хочу оттолкнуть Генри, чтобы он скатился с меня, и громко завизжать; я хочу, чтобы он еще крепче прижал меня к себе. Самый восторженный, романтичный, отвратительный, пугающий миг моей жизни, меня мутило и в то же время подмывало засмеяться. Будь я тем человеком, каким я себя считала, я бы оттолкнула Генри, спугнула бы оленя. Но я просто лежала, чувствуя на щеке дыхание Генри де Варленкура, сладкое от сливового джина, слушала его наставления: