Нельсон Демилль - Собор

Хики закурил трубку, и она дергалась у него во рту в такт словам:

– Выше голову, парень! Они разглядывают твою рожу в бинокли. – Про себя он подумал: «Или через снайперские прицелы». – А ты в ответ таращишься на них. Ты – причина всего этого переполоха и поэтому должен держаться гордо.

– Вот я и держусь.

Следующим Хики набрал номер колокольни.

– Доложите ситуацию.

– Ситуация не меняется, – ответил Дональд Маллинс, – за исключением того, что подвозят еще солдат.

Хики вынул трубку изо рта.

– Ты получил свою тушенку, парень? Хочешь еще чаю?

– Да, чайку сейчас было бы совсем неплохо. Замерз до костей. Здесь жутко холодно.

– Холодно было в пасхальный понедельник шестнадцатого года на крыше главного почтамта, – прохрипел Хики. – Холодно было, когда британские солдаты гнали нас в Килмейнхемскую тюрьму. Холодно было на Соунбрейкерском дворе, где расстреляли моего отца Пэда Пирса, и еще пятнадцать наших ребят… И холодно будет в могиле. – Хики бросил трубку внутреннего телефона связи в соборе и вызвал оператора коммутатора в доме настоятеля. – Дайте мне Шрёдера! – Он подождал, пока закончится серия щелчков, а затем поинтересовался: – Вы все еще не нашли Гордона Стиллвея?

– Что-что? – всполошился Шрёдер.

– Мы почистили его офис после всего этого шухера, раньше не поспели, да вы уж разнюхали. Даже такие тупицы, как Лэнгли и Бурк, и то, должно быть, сообразили. А что поделаешь – не могли же мы волочить Стиллвея через такую толпу. А потом началась заварушка.

– Зачем вы нам все это говорите?.. – Шрёдер запинался.

– Может, нам следовало его угрохать, да пожалели. Поэтому он сейчас либо в больнице, либо валяется где-нибудь под забором пьяный, а может, ваш добрый друг Мартин уже укокошил его. Я, конечно, понимаю, что Стиллвей – это ключ к успешному штурму. Только одних чертежей недостаточно. Вы нашли копии в доме настоятеля? Хорошо, тогда можете не отвечать. Ты еще слушаешь, Шрёдер?

– Да.

– Мне подумалось, что ты просто кивнул. – Тут Хики увидел Флинна, который направлялся к клавиатуре органа на церковных хорах. – Послушай-ка, Шрёдер, мы тут собираемся попозже проиграть несколько гимнов на колоколах. Я приму восемь заявок от нью-йоркского управления полиции, когда позвоню в следующий раз. Ну как, по рукам?

– Да, хорошо.

– И смотри, никаких подвохов. Только хорошие серьезные христианские гимны, которые красиво звучат в исполнении колоколов. Еще можно ирландские народные песни. Подарим городу хорошее настроение. Согласен?

Хики повесил трубку. Затем он открыл крышку клавиатуры органа, повернул ключ, положил пальцы на клавиши и взял произвольно несколько нот. Потом с нарочитой любезностью кивнул заложникам, с интересом наблюдавшим за ним, и под собственный аккомпанемент запел:

Его голос, глубокий и богатый обертонами, мало походил на тот гнусавый, которым он говорил, и прекрасно сочетался с мощным звучанием медных труб органа.

Брайен Флинн сел за орган на хорах и повернул ключ, приготовившись играть. Он положил руки на длинную изогнутую клавиатуру и взял первый аккорд. На органе под определенным углом стояло большое выпуклое зеркало, которое позволяло Флинну видеть почти весь нижний этаж собора. Они помнил, что зеркалом пользовался органист во время торжественных церемоний, в основном когда собор посещали высокопоставленные лица, или во время брачных церемоний, когда торопливо входила невеста или, наоборот, задерживалась. Брайен улыбнулся, когда звучание его органа слилось с меньшим органом внизу, и взглянул на Меган, которая только что спустилась из южной башни.

– Доставь нам удовольствие послушать твой нежный голосок, Меган. Подойди поближе и включи микрофон.

Меган посмотрела на него, но не двинулась с места. Взгляд Лири настороженно метался между ней и Флинном. Флинн настаивал:

– Ну, Меган, ты не понимаешь, как важны песни для дела революции!

Он включил микрофон. Хики снова затянул свою песню, и Флинн подхватил ее мягким тенором:

Джон Хики улыбался, его глаза затуманились – музыка навеяла прекрасные воспоминания и унесла его назад, сквозь время и расстояние, в прелестную тихую деревушку, которую он не видел уже более сорока лет.