Грег Диналло - Фиаско

— Надеюсь, дочь заявила о пропавших вещах отца?

— Разумеется, заявила. А как бы иначе мы узнали про награды? Она лишь глянула на пиджак и сразу же спросила, что мы с ним сделали. Поэтому я и взял его в качестве вещдока, иначе поступить не мог.

— И по нему видно, что убитый носил медали?

Хитро улыбнувшись, Шевченко сунул пиджак мне в руки.

— Сами смотрите.

Пиджак был сшит из прекрасной шерсти. Я внимательно осмотрел все места около лацканов и не нашел никаких признаков того, что к нему когда-нибудь прикалывали хоть одну медальку: не было ни потертостей, ни дырочек, ни разрывов, никаких следов.

— Извините, — сказал я, — но за вещдок пиджак принять не могу.

Тогда Шевченко открыл ящик стола и вынул оттуда увеличительное стекло.

— Посмотрите повнимательнее на подкладку. Вывернув пиджак наизнанку, я стал разглядывать подкладку из саржи, особенно там, где были нагрудные карманы. На складках и морщинах подкладки в ровный ряд вытянулись точечные проколы.

— Ну, видите? — не вытерпел Шевченко.

Посмотрев на него, я с унылым видом согласно кивнул.

— Дочь Воронцова говорила, что он с гордостью носил свои награды: три золотые звезды Героя Советского Союза, два ордена Красною Знамени, орден Ленина и другие боевые и гражданские награды статусом пониже, которые обычно носила половина депутатов Верховного Совета.

Пустота внутри меня начала расширяться, но тут мне в голову пришла одна мысль.

— А я так не считаю. Эти проколы вовсе не доказывают, что Воронцов носил награды в тот момент, когда его убили. Их могли снять с пиджака давным-давно.

— Браво, Катков. Очень хорошо. И я задавался тем же вопросом. Но у Татьяны Чуркиной на это был убедительный ответ — пиджак был совсем новый. По ее словам, всего несколько дней назад она сама помогала отцу перекалывать награды с одного костюма на другой.

Внутри у меня снова стало пусто и холодно, все заныло. Хотя Воронцова и убили, скандал, затрагивающий правительственных чиновников, похитивших государственную собственность на миллиарды рублей, обернулся заурядным разбоем. И ведущий репортаж, и серия продолжений, и продажа авторских прав иностранным информационным агентствам, полумиллионный гонорар, честолюбивые замыслы — все это рухнуло в одночасье. Но как сказал бы старший следователь, один конец все же не сходится с другим.

— А как насчет тех документов?

— Каких? Воронцова?

— Ага. Документов из Комитета по госимуществу. Их-то ведь тоже прорабатывали?

Складывая аккуратно пиджак, Шевченко ответил:

— Без всякого сомнения. Но вы неверно их истолковали.

— А как насчет вашей версии, что его застрелили, потому что он собирался кое-кого вывести на чистую воду?

— Я ошибался.

— Да нет, вы были правы, черт побери. Вы же сами говорили, что он был контролер, и он был им на самом деле.

— Верно, говорил, но к делу, которое я расследую, это не относится. Факт остается фактом: когда Воронцов выходил из дома, он надел ордена и медали, а когда его нашли мертвым, их уже не было. В моем докладе отмечается, что совершено преступление, убийство. Его застрелили из пистолета, 9-миллиметрового «стечкина». Мотив убийства — ограбление. Ну что, разве я не прав? Разве тут что не ясно?

— Тут ясно только то, что эти документы должны были попасть в руки тех молодчиков, которые и заварили всю эту кашу.

Шевченко злобно зыркнул на меня и стал укладывать сложенный пиджак в пакет.

— Ладно, кончим с этим. Мне известно, что здесь имеется отдел, который…

— Послушайте, Катков, — Шевченко не хотел замечать моего шага к компромиссу, — несмотря на мою привязанность к старой гвардии, я вовсе не собираюсь выдвигать обвинения против новых чиновников, в частности, против сотрудников министерства, где я работаю, или же против людей из Госкомимущества, связанных с программой приватизации, которые, должен признаться, — он остановился, помолчал, — будут вытаскивать для других каштаны из огня. А как вы считаете?

— Так и считаю. Но лишь если все они будут коррумпированы.

— А у вас есть какие-то доказательства?

— Нет, к сожалению. Но я знаю, что будут, — язвительно подчеркнул я. — И с удовольствием дам им ход, как только они попадут мне в руки.

Глаза Шевченко метали молнии. Он прекрасно понял, чего я добивался.

— Я могу это устроить, — пообещал он.

— Разумеется, можете. Мы поднимаемся в ваш кабинет. Вы, якобы по забывчивости, оставляете на столе документы и выходите в туалет, а я в это время быстренько прочитываю текст, заложенный в машинку.