А Брэди - Обман

Я пытаюсь выбросить сон из головы и не задумываться о том, что он значит. Дело с заключениями ДПЗ закрыто, Рэйчел, кажется, вполне удовлетворена, так что теперь я стараюсь концентрироваться на работе, не упуская из внимания ни одну деталь, чтобы не рвать на голове волосы, представляя себе, что будет, если правда все же выплывет на поверхность. Если мозг будет все время занят, я смогу убедить себя, что все в порядке.

Каждую неделю по пятницам в «Туфлосе» устраивается день посещений. Пациенты, которые хотят увидеться с родными, называют нам их имена, и после того, как мы тщательно проверим их и проведем предварительную беседу, они могут нанести визит в больницу. Передо мной лежит список фамилий родственников, которые дали мне мои пациенты, но до сих пор у меня никак не доходили руки их проверить. И сейчас мне нужно поторопиться, чтобы эти люди смогли завтра прийти в «Туфлос».

Стопка историй болезни на кресле рядом со мной. Я внимательно читаю историю взаимоотношений в семье, скрупулезно изучаю психосоциальные профили, выискиваю и решаю, допускать ли посетителя к больному или нет. Большинство этих имен мне уже знакомо, поэтому я уверенно беру свою большую красную резиновую печать и ставлю «одобрено» напротив той или иной фамилии. Тружусь я с удовольствием – эта работа одновременно и монотонная, что меня вполне устраивает, и полезная.

Я вдруг отвлекаюсь на звук хлопнувшей двери – двери Дэвида. За этим следует глупое подростковое хихиканье. Смеяться так может только один человек.

Мой позвоночник напрягается, словно его скручивает от отвращения, а над бровями начинают выступать капельки пота. Я громко откашливаюсь – пусть не забывают, что они здесь не одни, – но боюсь, никто меня не слышит. Я кашляю еще громче, нарочито, театрально, и для усиления эффекта хлопаю ладонями по подлокотникам кресла. По другую сторону стены раздается еще более громкое хихиканье. Ну конечно, они меня слышат. А может, я на самом деле здесь задыхаюсь. Может, я вообще умираю, но Дэвид, разумеется, слишком занят флиртом с этим пустым свитером, чтобы прийти мне на помощь. Что ж, если я не могу их остановить, то, по крайней мере, сделаю все, чтобы испортить им малину. Я оглядываю кабинет в поисках чего-нибудь тяжелого, что можно швырнуть о стену. Что угодно, лишь бы отвлечь их, сбить с настроя. Однако ничего подходящего я не вижу. Я случайно бросаю взгляд на свою правую руку – в ней зажата большая круглая резиновая печать.

Если открыть ящик стола и как следует шлепнуть по бумагам, то по кабинету разнесется громкое «бум». Да еще и ящик задребезжит. Это уж точно нарушит их романтическое уединение. А если кто-нибудь войдет, то все увидят, что я просто работаю – ставлю штампы напротив имен завтрашних гостей. И никто не посмеет сказать, что я стараюсь разбить пару или спасти своего лучшего друга от самого неправильного на свете решения.

Я обрушиваю печать на первый лист. Стук получается громкий, такой, как надо, и ящик дребезжит даже сильнее, чем я ожидала. Сжав зубы, я бухаю печать на следующий лист, потом на следующий, потом на следующий, и повторяю это снова, снова и снова. Эти удары и звуки очень раздражают, и я уверена, что мне удалось помешать их разговору. Наконец дверь Дэвида, чуть скрипнув, приоткрывается, и я слышу, как Джули, в своих туфлях на шпильках, удаляется. Я выиграла. Для полноты ощущений я ставлю последнюю печать на последний листок с фамилиями посетителей. Я смотрю на море красных кругов со словом «одобрено» внутри и чувствую, как у меня за плечами развевается плащ победителя.

Меня все время преследуют мысли о том, что Рэйчел как-то узнает, что единственный файл с заключением ДПЗ, который я не вложила в личное дело, – это мой собственный файл, мысли о Джули и Дэвиде и о том, что Ричард убил свою мать. От каждого сообщения, что присылает мне Дэвид, ощущение одиночества только усиливается. Он так добр ко мне, что кажется, одних только этих эсэмэс достаточно, чтобы все уладить. Они почти убеждают меня, что ему все еще есть до меня дело, что он не отдал все свои чувства Джули.

Джули, с ее действительно добрым сердцем и серьезным отношением к работе. Кто я такая, чтобы ненавидеть девушку, чья искренность так очевидна – буквально написана на ее совершенном лице? Каким нужно быть говнюком женского рода, чтобы сказать своему лучшему другу, чтобы он держался от нее подальше и вечно вздыхал исключительно по мне, зная при этом, что все его усилия не принесут плодов? Да мной! Я этот самый говнюк женского рода. Но теперь все представляется мне таким бесполезным. Какую выгоду я получу, если буду ненавидеть Джули? И нет ничего хорошего в том, что я злюсь на Дэвида.