Сэм Тэйлор - Амнезия

Когда Ивэн пришел сменить меня — мы стояли в том же дверном проеме, где впервые встретились тринадцать часов назад, — я падал от усталости. Меня беспокоило, что напарник начнет отпускать шуточки насчет моего измочаленного вида и догадается, что с утра у меня во рту не было маковой росинки, но Ивэн, возможно угадав мое настроение, повел себя гораздо серьезнее, чем с утра.

Он спросил, случилось ли что-нибудь за день? Я коротко ответил.

— Говорил я вам, дело дохлое, — вздохнул он.

Спустя неделю мне выпало дежурить ночью. Вероятно, доктор Ланарк отпустил Ивэна отдохнуть. Следить ночью оказалось и скучнее, и холоднее. Словно бездомный бродяга, я закутался в плед и уселся на крыльце, не сводя глаз с сияющего прямоугольника — окна спальни, где время от времени за муслиновыми занавесками мелькал силуэт мисс Вьерж. Вот она нагнулась, вот снова выпрямилась. Иногда я принимался бродить вокруг дома, чтобы прогнать сон и размять затекшие ноги. Когда между одиннадцатью и двенадцатью ночи в спальне тушили свет, меня охватывало смешанное чувство одиночества и освобождения. Теперь я мог спокойно отдаться мечтам. Записывал я мало — сильный северный ветер раскачивал фонари, и, склоняясь над блокнотом, я чувствовал себя словно матрос в качку. Зловещая тишина вокруг и совершенное одиночество также способствовали моему мечтательному настроению, подстегивая воображение, словно вспышки пламени в костре. Неудивительно — а кто-то скажет неизбежно, — что все мои думы вертелись вокруг единственного человеческого существа, чей облик после семидневных наблюдений я мог различить сквозь дождь и туман, на солнце и в закатных сумерках, сзади и в профиль, издали и вблизи. (Иногда так пугающе близко, что я мог вдохнуть аромат ее духов; мог, но никогда не посмел бы коснуться блестящего черного завитка волос, нежной белой кожи на горле, худенького запястья, которое разглядел между рукавом платья и замшевым обрезом перчатки.) Я был одержим этой божественной женщиной, чьи манеры, привычки и улыбку я скрупулезно изучил, но для которой по-прежнему оставался чужаком. Впрочем, и сама Анжелина, несмотря на мой неусыпный надзор, была для меня абсолютной загадкой. Подобные мечты опасны, но в те дни я не помышлял об опасности. Я все глубже катился в пропасть, именуемую безответной любовью.

Что значит влюбиться в ту, чей взгляд никогда не встретится с вашим, для кого в силу обстоятельств вы невидимы? Безумие, мука, но в то же время чувство, приближающееся к идеальному. Я не мог ничего испортить в наших отношениях, не мог одним неосторожным словом разрушить их. Ее взгляд никогда не остановится на мне, чтобы затем равнодушно скользнуть мимо. Я никогда ее не обижу. Ей никогда не наскучит мое общество. В романах все не так. Там присутствие героя так же необходимо, как и героини, но жизнь не похожа на книги. Я до сих пор верю, что мир не знал подобной любви: за все это время я ни разу не вспомнил о себе, и ни на миг образ возлюбленной не покинул моего сердца. Я был рядом, в отличие от жениха, который находился от нее за тридевять земель, на другом континенте. Я бодрствовал, пока она не спала, а засыпал лишь тогда, когда она отходила ко сну. Даже во время ночных дежурств я постоянно ощущал ее присутствие, хотя и не мог видеть ее воочию. Она рядом, спит за этой стеной, и мне поручено охранять ее покой. Во сне каждый из нас становится уязвимым и невинным — таким, каков есть на самом деле. И вот один во всем городе, во всем мире, я бодрствую, охраняя ее покой, пока она путешествует в мрачных лабиринтах сознания, а ее обнаженное, теплое от сна тело покоится под одеялом на расстоянии броска камня от моего.

Это случилось в последнюю ночь моего дежурства, разом переведя дело из разряда «дохлых» в разряд «тухлых». На следующий день начинался пятидневный отпуск, которым доктор Ланарк решил отметить мое усердие и немного унять мой пыл. Вам не помешает отдых, сказал он мне (наверняка доктор рассудил, что самоотречение, с которым я следил за мисс Вьерж, вредно сказывается на моем здоровье). К тому же продолжать наблюдения не имело смысла — «к счастью, Твейт, к счастью», заметил доктор — ибо невиновность юной дамы не подлежала сомнению. Остаток месяца нам предстояло исполнять наши обязанности лишь для галочки. Несмотря на крайнюю усталость, я был в отчаянии, но ослушаться своего нанимателя не посмел. Признаюсь, в голове мелькнула мысль самому продолжить наблюдения, как поступают сыщики в романах, когда, несмотря на запрет, не оставляют расследование, ведомые только собственной одержимостью. Впрочем, я еще не настолько обезумел, поэтому отверг ее.