Александр Проханов - Виртуоз

— Мама Зоя, — шепнула Алексею Марина, проходя мимо старой горбоносой грузинки, похожей на колдунью.

— Царица Тамара? — так же тихо, веселым шепотом переспросил Алексей. И пока они проходили мимо бурно говорящей колдуньи, у той начинали сиять черные, под алюминиевыми веками глаза, сердитый скрипучий голос приобретал чарующее звучание, и этот воркующий звук, и сияние нестарых, зорких, черно-сиреневых глаз были обращены к Алексею. Она улыбалась ему безукоризненными искусственными зубами, источала обожание.

— Какое счастье, что я вас вижу, — она прятала в ворохах платья телефон, протягивала Алексею сухую, как ветка, руку с серебряными обручами и кольцами. — Я видела вас по телевизору. Я счастлива, что ко мне пожаловал такой высокий гость. Я сама из грузинских князей. Мои предки верой и правдой служили русскому императору и имели от него похвальные грамоты. Прошу вас, дорогой мой, в наше скромное заведение. Вам здесь окажут самый теплый прием.

Она ловко скользнула вперед, махнула звенящими браслетами в одну и другую сторону. На ее взмахи, словно из воздуха, возникли рослые молодцы с кавказскими лицами, как на подбор, с чертами фамильного сходства. Через минуту Алексей и Марина уже сидели за столиком у окна, выходившего прямо на реку. В руках у них оказались тяжелые карты с описанием грузинских блюд и напитков. Мама Зоя следила, как кружится вокруг них рой официантов, колдовскими взмахами управляя их хороводом.

Стол наполнялся яствами, душистыми соленьями, разноцветными пряными травами. Пиалы с красным и черным лобио. Золотистое блюдо с хачапури. Появилась ваза с яблоками, грушами и апельсинами, с которой свисали грозди фиолетового винограда.

Черноусый официант с маслеными, ласковыми глазами, сверкая золотым зубом, будто с картины Пиросмани, принес бутылку с потемнелой наклейкой и золотыми вензелями:

— Только для вас. Из тайных запасов хозяйки. Настоящее мукузани.

И вот они уже пьют черно-красное, вяжущее вино. Он видит, как над краем бокала приподняты ее изумленные чудесные брови. Губы, пьющие вино, улыбаются. На них остается темный след винного ожога. Река за окном слабо колышется, колебанье воды чуть слышно качает пол, бокалы с вином, свисающую гроздь винограда, и ему так чудесно все это видеть и чувствовать.

— Я хочу вам сказать. Но не решаюсь. Вы позволите?

— Я позволю.

— Наше первое свиданье было так чудесно и так странно. Когда я увидел вас, мне показалось, что мы уже прежде встречались. Не здесь, не сейчас. В иной жизни или, может быть, на какой-нибудь иной планете, в таком же зале, с такими же креслами, с такой же картиной в золотой раме, написанной известным художником Нащокиным. Вокруг меня были те же странные люди, их бороды, старомодные сюртуки, непонятные, многозначительные речи. Мне снилось, что я был взят в плен, насильно приведен в этот зал с купидонами, и меня ожидают какие-то неприятности, быть может, даже мученья. И вдруг вы вошли. Ваше платье изумрудного цвета, ваше лицо, такое родное, со следами страданья, с какой-то не прошедшей обидой, от которой так хотелось вас заслонить. И вдруг, представляете, наяву я все это вижу. То же изумрудное, малахитовое платье, которое меня так волновало во сне. То же прекрасное, со следами огорчений лицо. Вы словно явились из другой жизни, и от вас полетел ко мне стеклянный вихрь, словно жаркий мираж, из которого вы возникли. Я не знал — то ли я проснулся и это явь. Или, напротив, я заснул и мой сон продолжается.

— И что же — сейчас ваш сон продолжается?

— Наше второе свидание. На вас было синее, с серебристыми переливами платье, казавшееся иногда аметистовым. Меня окружали монахи, их рассуждения о святости, о царских мучениках. Они говорили так, будто и мне предстояло мученичество и они готовили меня к неминуемым страданиям. Мне было странно, одиноко и даже страшно. Казалось, что я принимаю на себя чужую судьбу и отказываюсь от своей. Меня лишали моей собственной жизни, заменяя ее чьей-то другой, придуманной. И вдруг ны вошли, как спасение, как единственный человек, которому я могу все объяснить, во всем признаться, покаяться. Я ждал, что нм подойдете ближе, окажетесь рядом, но вы не приближались, и н вдруг испугался, что вы исчезните, навсегда, и я не успею вам слова сказать. Испуг был такой, сердце мое забилось так сильно, что колыхнулись свечи в подсвечниках, и перед образом сама загорелась лампада. Вся икона покрылась прозрачными слезами и алыми струями.