Дэвид Хьюсон - Укус ящерицы

Коста кивнул. Долгими вечерами, когда заняться было нечем, он частенько читал книги по истории Венеции. В одной из них подробно описывалось зарождение и развитие стекольного производства на острове, куда его перенесли в тринадцатом веке по распоряжению дожа из-за постоянно возникавших в Венеции пожаров. Постепенно на Мурано сложилось братство стеклодувов, закрытая, напоминающая масонскую организация, члены которой клялись охранять секреты ремесла. Нарушителям клятвы грозили самые серьезные последствия.

– Так Белла разбиралась в стекле? – спросил Коста.

– С печью управлялась не хуже других, – подтвердил Браччи. – Вообще-то женщины такой работой не занимаются но Арканджело не такие, как все. Многого она не рассказывала, но они ей по крайней мере не мешали. У нее и одежда была своя. И фартук. Это она сделала из Уриэля настоящего омо де ноте. И чем ей отплатили?

Тем, что засунули в печь, подумал Коста. Причем без видимых причин.

– Вам не приходило в голову, что сестре угрожает опасность?

– Опасность? Белле? – Браччи рассмеялся. – Знали бы ее, так не спрашивали. Белла никого не боялась. И уж тем более этого своего муженька.

– И тем не менее кто-то ее убил, – напомнил Коста и тут же пожалел о сказанном.

Лицо Браччи сделалось вдруг темнее тучи, причем случилось это в считанные мгновения. Столь быстрая и бурная реакция говорила о человеке больше, чем ему, может быть, хотелось бы.

– Полегче, сынок! – взревел он. – Я это и без тебя знаю. И это ваше дело – выяснить, что там произошло. Знай я, что Уриэль замышляет против нее, я бы его самого в печь отправил. Но кто ж мог подумать?… – Он немного помолчал, остывая, раздумывая. – Хотите знать правду? Так вот, я и сейчас не верю, что это он сделал. Не могу поверить. Хотя… Может, такая ей судьба выпала, а я просто чего-то не понимаю. Ну, еще вопросы есть? Или дадите человеку поработать, а?

Работа. Похоже, Мурано только она и интересовала. Работа и деньги. И ради них ежедневные спектакли у огня, выставленные на видное место кубки и вазы, маяки, призванные привлечь уменьшающееся с каждым годом число туристов, заманить простаков в полумрак и заставить их раскрыть бумажник.

– Скажите, у вас есть ключи от мастерской Арканджело? – спросил Коста. – И где вы находились примерно в два часа ночи? Браччи вскочил, вихрем пронесся по комнате и рывком открыл дверь.

– Убирайтесь!

Полицейские остались на месте.

– Вопросы простые и совершенно безобидные, – заметил Перони. – И вашей скорби они не мешают.

Браччи посмотрел на них так, словно хотел испепелить взглядом. Дверь мастерской открылась, и на пороге появились два его сына – здоровенные, грозные, сердитые. Оба смотрели на Перони, вероятно, признав его главным противником. Семейка определенно не чуралась показать свою силу. В Арканджело этого не было.

Полицейские остались сидеть. Перони даже улыбнулся набычившимся братьям.

– Еще два вопроса, и мы уйдем.

Хозяин зло посмотрел на своих отпрысков, раздосадованный тем, что им не удалось запугать гостей.

– Нет! У меня нет их ключей. На кой черт они мне сдались? И кто бы мне их дал? А ночью… Ночью я был здесь. Спросите у них. Мы все были здесь. Работали. Надо же на что-то жить.

– Всю ночь работали? – спросил Коста.

Энцо шагнул вперед. Лицо у него было хмурое, как и у отца, и перепачканное копотью. По лбу стекал пот. Здоровый и сильный, подумал Коста. Татуировки имели отношение к музыке. Хэви-метал. Трэш. Мечи и черепа… все связано с болью.

– Всю ночь, – взглянув сначала на отца, потом на брата, неуверенно ответил Фредо. – Мы можем подтвердить. Поклясться друг за друга.

– В семьях это лучше всего получается, – негромко сказал Перони.

Энцо поднял с пола тряпку и вытер перепачканные руки. Посмотрел на полицейских.

– Вы ж не местные, а?

Перони снова улыбнулся:

– Заметил?

– Да, – презрительно фыркнул Энцо, снял с полки бракованную вазу, грохнул ею о край стола и многозначительно посмотрел на неровные, острые стеклянные зубья. Большего не потребовалось. – Совет напоследок. Будьте осторожны. У нас тут темнеет раньше, чем вы думаете.

Энцо Браччи ошибался. Ночь опускалась на Венецию медленно, как всегда в конце каждого ясного дня, даря до невозможности чудный закат, целый долгий час волшебного золотого сияния, будто заливающего город на воде невесомым лучащимся янтарем. Лео Фальконе любовался всей этой красотой с лодочной станции на пьяццале Рома, размышляя об увиденном в городском морге и услышанном от патологоанатома, настолько непохожего на Терезу Лупо, что назвать их коллегами не поворачивался язык. Альберто Този, которому шел восьмой десяток, оказался суховатым представителем старой школы, человеком более щепетильным в манерах, чем, если только инспектор не сильно ошибся, в работе. И к тому же человеком с воображением. Он не обладал приземленной практичностью Терезы Лупо, но был достаточно начитан, чтобы упомянуть некоторые из ее дел, когда Фальконе сообщил, что прибыл в Венецию из Рима. Получив от Този поданную в самом сухом виде информацию, инспектор отправился в центральную квестуру, где под удивленным взглядом служащего архивного отдела ознакомился с тощим досье на Хьюго Мэсситера. При всей их скудости полученные из столь разных источников сведения открывали определенные возможности.