Дэвид Хьюсон - Укус ящерицы

Рандаццо потянул носом воздух. Воняло тухлятиной – августовский ветерок приносил запахи со стороны Арсенала, у ворот которого плескалась буро-зеленая вода канала.

Здоровяк поднялся. Стряхнул с брюк крошки. Допил пиво.

– Знаешь, по-моему, хуже ничего и быть не может служитель церкви, божий человек – и так матерится. Ест, пьет набивает брюхо, а полмира между тем голодает.

Он посмотрел на Рандаццо, потом кивнул в сторону ресторана:

– Там, откуда мы, люди только мечтают, чтобы так есть. Даже священники.

«Я не священник», – хотел возразить комиссар, но тревожная нотка, прозвучавшая в затуманенной вином голове, заставила его промолчать.

Другие двое тоже поднялись.

– Знаешь, что хуже жадного священника? – спросил один.

Рандаццо снова позвал Лавацци и Мальпьеро, обещая задать обоим по первое число, когда они вытащат наконец на свет свои жирные задницы.

– Хуже жадного священника, – продолжал хорват, подходя к нему с выражением скорее разочарования, чем ненависти, – только продажный полицейский. Тот, что берет, а места своего не знает.

– Неблагодарность, – заметил здоровяк, доставая из кармана что-то черное, тяжелое и знакомое, что-то, при виде чего по спине комиссара под провонявшей сутаной пробежал холодок, – есть эквивалент неуважения.

Он остановился перед Рандаццо с пистолетом в руке.

– Вот почему я решил, комиссар, что легко ты не отделаешься.

Туман в голове мгновенно рассеялся, как будто все выпитое вино – все до последней капли – осело где-то в глубине его.

– Я н-н-никому ничего не г-говорил, – заикаясь, пробормотал он. – И никому ничего не скажу. Передайте ему. Скажите, что я…

Они не слушали. Их глаза шарили по площади – убедиться, что посторонних нет.

– Я передам. – Хорват выстрелил в колено. Как раз в тот момент, когда Рандаццо, собрав оставшееся мужество и силы, начал вставать, чтобы попытаться спастись бегством.

Комиссар поднял разбитую ногу – он еще был уверен, что сумеет уйти, – вскрикнул от боли и понял, что падает. Падая, он почувствован, как что-то укололо его в грудь и живот… маленькие злобные стальные дьяволы вонзились в него, крутясь, ломая и разрезая… обжигающие кусочки металла сверлили его плоть… Мостовая вскинулась ему навстречу. Голова ударилась о камень, зубы хрустнули, встретившись с булыжником.

Он поднял глаза, но увидел только каменного льва с оскаленными в ухмылке клыками, как будто украденный зверь радовался, видя, что все идет своим чередом.

Потом стертые черты растаяли, и вместо них появилось лицо здоровяка хорвата. Холодный металлический предмет возник ниоткуда и уткнулся в пульсирующую на правом виске Рандаццо вену.

– Чао, – прошептал хорват.

Моторки Скакки, когда они кружили над островом, у причала не было. И если не считать женщины, появившейся на шум мотора и с беспокойством выискивавшей в небе источник звука. Ник никого больше не увидел. Никого и ничего. Только незаконно построенный домик на задворках участка Пьеро Ник понимал, что тычет пальцем наугад. Трюк в духе Лео Фальконе. Что ж, может быть, удача, так часто сопутствовавшая инспектору, улыбнется и ему.

Пройдя по берегу, Коста перелез через невысокую шаткую ограду и оказался на краю засаженного кустиками красного перца поля. Слева лежало другое поле, отведенное под артишоки; справа зеленели грядки шпината. На всем лежала печать заботы и внимания: каждый кустик на своем месте, каждый аккуратно подвязан, на листьях ни малейших следов болезней или вредителей. Ник вспомнил, как трудился в огороде его отец – с тем же крестьянским старанием, с тем же неутомимым упорством, изо дня в день, не разгибая спины, – и как это все проявлялось в урожае, в каждом чистом, здоровом, сияющем листке.

Он огляделся – домик стоял неподалеку, примерно в сотне метров. Женщины видно не было. Может быть, ушла в дом? Или, предвидя, что будет дальше, убежала за помощью? На всякий случай Коста вынул служебный пистолет, проверил обойму и вернул его в скрытую под пиджаком плечевую кобуру.

Вид оружия неизменно действовал на него угнетающе.

Ник достал телефон. Ни одного сообщения. Ни слова от Терезы и Джанни. Ничего от Эмили. Он поймал себя на том, что подумал о ней в последнюю очередь.

Отбросив сомнения и постаравшись отделаться от дурных предчувствий, Ник подошел к домику, толкнул дверь – она оказалась не запертой, – переступил порог и тихо окликнул:

– Синьора Конти?