Джонатан Келлерман - Доктор Смерть

— Отчасти это верно. В то же время, у Салсидо уже бывали приступы агрессивности, и если ему что-то помогает, быть может, стоит об этом задуматься. Я вовсе не учу вас, как делать свою работу...

— Напротив, именно этим вы и занимаетесь, — рассмеялась Гринбаум. — Впрочем, а почему бы и нет? Мне кажется, все только это и делают. Ладно, ничего хорошего не будет, если у него начнется приступ, и меня поднимут с постели в три утра. Я попробую связаться с лечащим врачом, и если она даст добро, ваш Салсидо получит дозу.

— Он говорит, что принимает ежедневно по тридцать миллиграммов.

— Вот как? Теперь у нас психбольницей заправляют больные?

— Посмотрите, что происходит в Вашингтоне.

Она снова рассмеялась.

— Что от него нужно полиции?

— Информация.

— Какая?

— По поводу убийства.

— Вот как! Замечательно. Значит, он убийца. Жду не дождусь, когда снова увижусь с ним.

— Он не подозреваемый, — поправил ее я, — а потенциальный свидетель.

— Свидетель? Какой может быть толк от такого свидетеля?

— Трудно сказать. Пока что я просто пытаюсь установить с ним контакт. Мы говорим о его семье.

— О семье? Что, добрый старомодный психоанализ? То, о чем пишут в умных книжках?

Я вернулся в палату к Донни. Он лежал лицом к двери. И ждал.

— Ничего не обещаю, — сказал я, — но ординатор свяжется с лечащим врачом.

— И скоро я получу свой «Тегретол»?

— Если лечащий врач даст добро, то скоро.

— Я, наверное, этого не дождусь. Вот мерзость!

— Придется потерпеть, мистер Салсидо.

Донни презрительно оскалился. У него недоставало половины зубов. Оставшиеся пожелтели и обкололись.

Пододвинув к кровати стул, я сел.

— Зачем ты шел к дому своего отца?

— Он ко мне никогда не приходил, зачем мне идти к нему?

— Но ведь зачем-то ты шел.

— Да знаю я, черт побери! Все это чистой воды риторика — цицеронство. Я спрашиваю самого себя, каковы были мои мотивы, — занимаюсь самоанализом. Разве это не хорошо? Не говорит о моем прогрессе?

Он сплюнул, и мне пришлось отодвинуться, чтобы не стать мишенью.

— Я не знаю, почему делаю то, что делаю, — сказал Донни. — В противном случае разве я был бы здесь?

Я промолчал.

— Надеюсь, когда-нибудь такое случится и с вами, — продолжал он. — Нападет слабость. Апатия. Вы считаете, что у меня странная кожа? И чего же в ней странного? Все мозговеды, с кем я говорил, заверяли, что кожа это не главное; в первую очередь надо заглядывать внутрь. Проникать сквозь поверхность.

— И со многими «мозговедами» ты разговаривал?

— Всех не перечесть. И все такие же кретины, как и ты. — Донни закрыл глаза. — Кругом лица, кто-то что-то бормочет... Крошечные страшные комнаты, вроде этой... Проникните сквозь кожу, загляните внутрь. А мне нравится моя кожа. Кожа — это всё. Она удерживает внутренности тела. — Глаза открылись. — Слушай, приятель, сними с меня вот это, дай потрогать свою кожу. Когда я не могу к ней прикоснуться, мне кажется, что меня здесь нет.

— Всему свое время, Донни.

Застонав, он отвернулся.

— Кстати, о твоей коже, — сказал я. — Ты сам ее разукрасил?

— Идиот! Как я мог работать на спине?

— Ну а остальное?

— А ты что думаешь?

— Я думаю, это твоя работа. Хорошая работа. У тебя есть талант. Я видел и другие твои картины.

Молчание.

— "Урок анатомии", — сказал я. — И все остальные шедевры. Зеро Толеранс.

Донни судорожно дернулся. Я ждал, когда он заговорит. Тишина.

— Мне кажется, Донни, я понимаю, почему ты выбрал этот псевдоним. У тебя нулевая терпимость по отношению к глупости. Ты терпеть не можешь дураков.

Как и твой отец...

Он прошептал что-то неразборчивое.

— Повтори, я не расслышал, — попросил я.

— Терпение... это не добродетель.

— Это еще почему, Донни?

— Ты ждешь, а ничего не происходит. Через какое-то время ты задыхаешься. Сгниваешь. Время умирает.

— Умирают люди, время продолжает свой бег.

— Вы меня не поняли, — произнес Донни чуть громче. — Смерть человека — ничто; черви получают новый корм. Но когда умирает время, все останавливается.

— А когда ты рисуешь, что происходит со временем? — спросил я.

Сквозь космы бороды мелькнула улыбка.

— Я познаю вечность.

— Ну а когда не рисуешь?

— Я опоздал.

— Куда опоздал?

— Повсюду. Мое время прошло. У меня поражены полушария головного мозга, возможно, также надлобная кость, височная кость, зрительный бугор. Всё не на своих местах.

— Где ты сейчас рисуешь?