Джонатан Келлерман - Доктор Смерть

— Вас мучают припадки?

— Приступы глупости. Диссонанс сознания, расстройство психики, неспособность регулировать эмоциональные взрывы. Я подвержен капризам. Когда мне гадко, всем вокруг тоже становится плохо. Я перестаю отвечать за свои действия.

Он дернул руками, загремев наручниками.

— Кто прописал вам «Тегретол»?

— Я сам. Там, где я живу, его полно, но вы, так называемые целители, меня к нему не подпускаете.

— А где вы живете?

— Ищите.

— Какими дозами вы его принимаете?

— Это зависит от многих причин, — оскалился Донни. Его десны распухли, воспалились, почернели. — В хороший день тридцать миллиграммов, если мне плохо, то больше. Предупреждаю — сейчас мне о-очень плохо. Все симптомы налицо: сердце колотится, я задыхаюсь, перед глазами все плывет. Скоро мне станет совсем гадко, и тогда, как знать, может быть, я вырвусь из этих пут и сожру тебя живьем, — кстати, а где твой белый халат? Что ты за врач?

— Психолог.

— Мать твою, от тебя никакого толку. Позови кого-нибудь, кто может выписывать рецепты. Или выпусти меня отсюда. Я жертва преступления. Как только о том, что со мной случилось, станет известно, тебе и всем остальным придется плохо. Если, конечно, газетчики об этом напечатают. Но они ведь не напечатают. Они тоже участвуют.

— В чем?

— В великом заговоре, призванном уничтожить мой мозг. — Улыбка. — Не-ет, это все дерьмо. Я не страдаю манией преследования. Просто у меня расстройство психики.

— Кто на тебя напал? — спросил я.

— Мексиканцы. Бандиты. Бродяги. Незаконные иммигранты, отбросы общества.

— Они попытались тебя ограбить?

— Попытались, и успешно. Я шел по улице, никого не трогал, а они выехали из-за угла, выскочили из машины, отдубасили меня до полусмерти и обчистили карманы.

— И большой у них оказался улов?

— Все, что оказалось у меня в карманах. — Донни покачал головой. — От тебя все равно нет никакого толку. Разговор окончен.

— У тебя было при себе оружие? — спросил я.

Он начал напевать какой-то мотив.

— Поенсеттиа-плейс всего в трех кварталах от дома твоего отца.

Пение стало громче. Веки Донни задергались. Дыхание участилось.

— Ты собирался заглянуть к нему? — продолжал я. — В прошлый раз тебе помешала домовладелица. Но сколько раз ты уже успел там побывать?

Донни резко повернул голову.

— Я точно откушу тебе нос. Око за око — отомщу за то, что сделал другой психолог — Лектер. Нет, он был психиатр. Отличный был фильм. Я его посмотрел, а потом балдел целую неделю.

— Это ты убил своего отца? — спросил я.

— Точно, — согласился он. — А потом и ему откусил нос. Сожрал его с фасолью... и запил вином... почему мне кажется, что это было шабли? Мать твою, дай же мне «Тегретол»!

— Я посмотрю, что мне удастся сделать, — сказал я.

— Не лги мне, дядя с дипломом.

— Я сделаю все что смогу.

— Черта с два сделаешь.

Выйдя из палаты, я полистал историю болезни Донни и сбросил сообщение на пейджер врачу, сделавшему последнюю запись — сегодня рано утром. Некой Гринбаум, получившей диплом меньше года назад. Она тотчас же перезвонила мне, сказала, что сейчас у нее дежурство в Центральной клинике, и в Голливуд она вернется только завтра. Объяснив, почему я был у молодого Салсидо, я спросил у Гринбаум, какие она ему давала лекарства.

— Да, — ответила она, — он утверждал, что ему нужен «Тегретол», для того чтобы «обеспечить внутреннюю стабильность». То же самое он и вам пел. Я хочу переговорить с его лечащим врачом.

— Салсидо принимал «Тегретол», борясь с приступами агрессивности и резкой смены настроений. Скорее всего, он уже пробовал литий и успокоительные средства. Вероятно, находясь в тюрьме.

— Возможно, но мне так и не удалось вытянуть из него что-нибудь похожее на историю болезни. Сам по себе «Тегретол» не так уж страшен, но у него может быть множество побочных эффектов. Я должна провести анализ крови.

— Вы говорили с Салсидо?

— Он упорно молчал.

— Сейчас он стал более разговорчив, — сказал я. — Похоже, парень знает, о чем говорит. Он чувствует надвигающийся приступ агрессивности и пытается держать себя в руках.

— И к чему вы клоните?

— По-моему, в данном конкретном случае он знает, что для него будет лучше.

— Вы видели его кожу? — спросила Гринбаум.

— Такую живопись трудно не заметить.

— Это плохо вяжется с тем, будто он знает, что для него лучше.

— Верно, но...

— Поняла, — оборвала меня она. — Вас направила полиция, и он нужен вам во вменяемом состоянии, чтобы можно было с ним поговорить.