Джесси Келлерман - Чтиво

Потом он разглядывал фото, стараясь вообразить автора за завтраком или в очереди к врачу. Представлял, каковы он или она в роли брата, сестры, любовника, наставника, друга. Как автор звонит своему агенту, пытаясь рассказать о замысле, терявшем всякий смысл, стоило его облечь в слова. Представлял его огорчительное открытие: мысли разных людей не созвучны, и коли он хочет поведать свою историю, то надо сесть к столу, чтобы писать и переписывать, создавать и переделывать. Представлял смятение автора, когда тот понимал, что творение его никогда не будет в полной мере таким, каким виделось в мыслях. Писательство невозможно. Многие полагают, что книги — фабричные изделия, какие штампует гигантская машина. Вовсе нет. Книги пишут несовершенные люди. Именно ради их несовершенства и стоит читать эти сочинения. Перенося свое несовершенство на бумагу, они становились всемогущи. Книга — мягкая машина, [31] Аллюзия на одноименный роман Уильяма Берроуза, в котором человеческое тело называется «мягкой машиной». которая превращает своего создателя в божество. Это невозможно, однако происходит каждый божий день.

Если невозможно писательство, думал Пфефферкорн, то чтение еще невозможнее. Кто читает искренне, отважно, сострадательно и бесстрашно? Кто так умеет? Слишком уж много допустимых трактовок, слишком велик провал между словом и мыслью: бездонная пропасть ненужного сочувствия.

Пятая книга имела красный библиотечный переплет и золотое тиснение. Нарушая ритуал, Пфефферкорн сразу открыл последнюю страницу.

Хотелось огорчиться, но огорчение предполагает долю неожиданности, а он вполне четко представлял, что его ждет. В исправленной версии «Василия Набочки», выпущенной Западнозлабским народным издательством, имелась финальная песнь неизвестного авторства. Не дождавшись противоядия, царь умирает, и убитый горем царевич Василий, отрекшись от престола, передает царские земли народу. Он ведет жизнь простого человека — возделывает поля и пасет коз, обретая спасение в ручном труде, — и в конце концов находит упокоение под чахлым деревом на лугах Западной Злабии. Тяжеловесное, поспешное и неумелое творение. Худшая разновидность агитпропа. Надуманный сюжет, смутные образы, ходульные персонажи.

Пфефферкорн смеялся до слез.

За три дня до Рождества он совершил паломничество. Автобус высадил его на пыльном перекрестке поселка в тридцати милях южнее его деревни. Он сходил на рынок и на площадь. Полюбовался фресками. С гордостью отметил, что его колокол лучше местного.

Проверил, нет ли слежки.

В глубине bodega [32] Винная лавка ( исп. ). отыскал таксофон.

Вставил карту.

Набрал номер.

Гудок.

Второй.

Когда-то они условились отвечать после четвертого звонка.

Третий.

— Алло?

Сердце ухнуло. Казалось, он втягивает воздух через соломинку.

— Алло, — повторила дочь.

Голос усталый. Тяжелый день? Хотелось ее утешить. Сказать: «Все будет хорошо. Давай я тебе помогу». Но он не мог этого сказать. И помочь не мог. Но только безмолвно молил ее не разъединяться. Не вешай трубку. Еще раз скажи «алло». Или молчи. Только не вешай трубку. Скажи что-нибудь. Скажи «вас не слышно». Скажи «перезвоните». Хоть что-нибудь скажи. Рассердись. Заори. Но говори.

Заплакал ребенок.

Она повесила трубку.

С минуту он не шевелился. Трубка оттягивала руку. Он осторожно вернул ее на место. Таксофон отдал карту. Он сунул ее в карман. И пошел ждать автобус.

Утром, когда он вернулся с рынка, его встретил брат Мануэль:

— К вам гость. Я попросил его обождать в ризнице.

Пфефферкорн отдал ему пакеты и прошел в церковь. Стукнул в дверь.

Встреча лицом к лицу.

— Привет, Янкель.

— Привет, Билл.

— Похоже, ты не очень удивлен.

— Теперь меня трудно удивить.

— Тебе идет борода, — сказал Билл. — Придает внушительности.

Пфефферкорн улыбнулся:

— Как ты?

— Для покойника неплохо. — Билл огляделся: — Ты хорошо устроился.

— Хочешь взглянуть?

— Не откажусь.

Прошли в сарайчик.

— Вполне отвечает моим запросам, — сказал Пфефферкорн. — Правда, очень не хватает швейцара.

— Зато есть священник.

— Верно.

Взгляд Билла задержался на книге в красном переплете, брошенной на койку:

— Кажется, я знаю, что это.

— Ознакомься.

Билл открыл последние страницы поэмы. Прочел финал и захлопнул книгу:

— Да уж, дерьмо.