Джесси Келлерман - Чтиво

Вторые ворота тоже были открыты.

Последнюю сотню ярдов Пфефферкорн пробежал и на вершине холма кинулся к распахнутой парадной двери. Влетел в вестибюль и окликнул Карлотту. Где-то в глубине дома исступленно выла собака. Оскальзываясь на натертом паркете, Пфефферкорн ринулся в коридор. Раз-другой не туда свернул. Вернулся. Потом вместо Карлотты позвал Боткина, надеясь сориентироваться. В ответ вой стал надрывнее, но не ближе. Заглядывая во все комнаты, Пфефферкорн с лету затормозил перед танцзалом. Услышал неистовый скрежет когтей по двери. Распахнул обе створки. Скуля, пес пулей выскочил вон. Пфефферкорн замер на пороге: посреди зала в глянцевой кровавой луже бесформенным кулем лежал человек.

— Как вы познакомились с убитым?

— Он танцевальный партнер Карлотты.

— Что за танцы?

— Это важно?

— Тут мы решаем, что важно, Пфефферкорн.

— Отвечайте на вопрос, Пфефферкорн.

— Танго.

— Весьма чувственный танец, а?

— Пожалуй.

— Как давно вы знакомы с миссис де Валле?

— Мы старые друзья.

— Друзья?

— С недавних пор больше чем друзья.

— Излишняя деталь.

— СМИ, Пфефферкорн, СМИ. [10] Слишком много информации.

— Вы же спросили.

— Что можете сказать об убитом?

— В каком смысле?

— Вас связывали тесные отношения?

— Мы не братались.

— Стремное словцо, Пфефферкорн.

— Хорош придуряться, Пфефферкорн.

— Я не придуряюсь.

— Значит, не «братались».

— Нет.

— Он вам нравился?

— Да вроде ничего.

— Вроде?

— Что я должен сказать? Он служил у Карлотты.

— Не врите нам, Пфефферкорн.

— Мы учуем вранье.

— Я не лгу.

— Странно, что ваша больше чем подруга исполняет чувственные танцы с кем-то другим.

— Мне — нет.

— Сегодня выпивали, Пфефферкорн?

— Да, в баре.

— Что пили?

— Бурбон.

— Какой именно?

— Не помню.

— Значит, вам все равно, какой бурбон?

— Я редко пью. Просто спросил бурбон.

— Редко пьете, но спросили именно бурбон?

— Хотелось спиртного.

— Вот как?

— Да.

— Вас что-то тревожило?

— Вы нервничали?

— Чувствовали вину?

— Не хотите поделиться?

— Говорите, Пфефферкорн. Мы за вас.

— Мы вам поможем. Доверьтесь нам.

Молчание.

— Значит, вот так вот, да?

— Я стараюсь утолить ваш интерес.

— Вас ни о чем не спрашивают.

— Оттого и молчу.

— Вы всегда такой борзый, Пфефферкорн?

— Извините.

— За что?

— За борзость.

— Еще в чем-нибудь раскаиваетесь, Пфефферкорн?

— Что-то не дает вам покоя?

— Мучает совесть?

— Не желаете поделиться?

— Я готов ответить на любой вопрос.

— Хватит молоть вздор, Пфефферкорн. Где Карлотта де Валле?

— Я уже сказал: не знаю. Искал ее, а нашел… то самое.

— Уж поведайте, что именно.

— Жуть…

— Вот как?

— Конечно.

— И вы тут ни при чем?

— Что? Нет.

— Экий вы недотрога. Я только спросил.

— Что, я выгляжу способным на такое?

— А кто способен на такое?

— Кто явно не в себе.

— С чего так решили?

— А что, вы считаете это нормальным?

— Где Карлотта де Валле?

— Не знаю.

— Давайте-ка прервемся, а вы подумайте.

Один в допросной, Пфефферкорн крепко зажмурился, отгоняя видение изуродованного трупа Хесуса Марии де Ланчбокса. Подумал, что теперь вряд ли когда закажет ригатони. Он еще не очухался, как вернулись детективы — Канола, улыбчивый негр в бабьих солнцезащитных очках, и Сокдолагер, небритый белый. Благодаря огромному брюху рубашка его была без единой морщины.

— Ладушки-оладушки, — сказал Канола. — Начнем по новой.

Они задают одни и те же вопросы, чтобы на чем-нибудь подловить, смекнул Пфефферкорн. В пятый раз он пересказал события вечера. Вновь поведал о тревоге, вспыхнувшей при виде открытых ворот, и душераздирающем собачьем вое.

— Славная байка, — похвалил Канола. — Не зря вы писатель.

— Это не байка.

— Он же не назвал вас вруном, — сказал Сокдолагер.

— Отдаю должное вашему умению закрутить сюжет, — сказал Канола.

Пфефферкорн вытерпел многочасовой допрос, но затем потребовал адвоката.

— Зачем вам адвокат?

— Я арестован?

Детективы переглянулись.

— Если нет, — сказал Пфефферкорн, — я, пожалуй, пойду.

— Хорошо, — покладисто кивнул Канола и встал.

Встал Сокдолагер.

Встал Пфефферкорн.

— Артур Пфефферкорн, вы арестованы, — сказал Сокдолагер.

Пфефферкорн был уверен, что дикое недоразумение вскоре разъяснится, и, не желая пугать дочь, право на звонок использовал для связи с литагентом, но тот не ответил. После процедуры оформления его препроводили в камеру, где уже сидел молодой истатуированный уголовник.