В нижнем углу картинки большими прописными буквами было напечатано: «ПОСМОТРИТЕ НА ФРАНЦУЗСКУЮ РИВЬЕРУ ИЗ ОКНА ГОЛУБОГО ПОЕЗДА».
Момент для такого дела, что и говорить, был самый подходящий.
Я с усилием поднял руку и нащупал затылок. Ощутил что-то мягкое. От прикосновения вспышка боли пронзила тело до самых пяток. Я застонал, но тут же — из профессиональной гордости, а точнее, из того, что от нее осталось, — сделал вид, что ворчу. Медленно и осторожно перевернулся и увидел спинку кровати, одной из двух близняшек.
Когда я поворачивался, с груди у меня свалилась бутылка из-под джина и покатилась по полу. Прозрачная, как вода, и абсолютно пустая. Казалось невероятным, что в одной бутылке могло поместиться столько джина.
Я подтянул ноги, стал на четвереньки и оставался в таком положении некоторое время, громко сопя, словно собака, которая уже не может есть, но никак не хочет оставить свою миску. Повертел головой в разные стороны. Было больно; я повертел еще, но боль не проходила, тогда я поднялся на ноги и обнаружил, что я босой.
Туфли валялись у плинтуса и имели самый жалкий вид. Я с трудом обулся. Чувствовал я себя как старик. Я словно спускался по длинному холму, последнему в своей жизни. Один зуб у меня, впрочем, оставался. Я нащупал его языком. Кажется, он не был в джине.
— Все это тебе отольется, — пробормотал я. — В один прекрасный день все это тебе отольется. И уж тогда не обрадуешься.
На столе у открытого окна стояла лампа. Жесткий зеленый диван. Дверной проем, задернутый зеленый занавеской. Никогда не садись спиной к зеленым занавескам. Это всегда плохо кончается. Что-нибудь да произойдет. С кем это я разговаривал? С женщиной с пистолетом. С женщиной со спокойным, бесстрастным лицом и темно-каштановыми волосами, которые раньше были светлыми.
Я поискал ее взглядом. Она была тут. Лежит на откинутой от стены кровати.
Кроме чулок телесного цвета, на ней нет никакой одежды. Волосы спутаны. На шее темные синяки. Рот раскрыт, из него вывалился распухший язык. Глаза выпучены, белков не видно.
Голый живот женщины наискось пересекли четыре страшные малиново-красные полосы, ярко выделяющиеся на фоне белого тела. Четыре глубокие, ужасные царапины, оставленные чьими-то ожесточенными ногтями.
На диване в беспорядке валялась смятая одежда, в основном женская. Мой пиджак был там же. Я вытащил его из груды вещей и надел. В куче скомканных, шмоток под моей рукой что-то хрустнуло. Я вытащил длинный конверт, в котором все еще лежали деньги. Положил его в карман. Пятьсот долларов, Марло. Надеюсь, они все на месте. На что-то большее надеяться не приходится.
Я осторожно, на цыпочках, словно ступая по очень тонкому льду, сделал несколько шагов. Наклонился, чтобы потереть колено, и задумался, что болит больше — колено или голова.
В коридоре послышался шум тяжелых шагов и гул голосов. Шаги замерли. В дверь тяжело ударили кулаком.
Я стоял, плотно стиснув зубы, и с ненавистью смотрел на дверь. Я ждал, что ее откроют и войдут. Дверную ручку подергали, но никто не вошел. Стук раздался снова, потом стучать перестали, и опять послышался удаляющийся гул голосов. Шаги затихли. Я прикинул, сколько времени потребуется, чтобы сходить к управляющему за запасными ключами. Не так уж много.
Не так уж много для того, чтобы Марло успел добраться с Французской Ривьеры до своего дома.
Я подошел к зеленой занавеске, отдернул ее и увидел короткий темный проход в ванную комнату. Пошел туда и включил свет. На полу два коврика, через край ванны переброшено полотенце, над ванной — застекленное окошко. Я встал на край ванны и поднял окно. Шестой этаж. Решетки нет. Я высунул голову и, увидел в темноте улицу, обсаженную деревьями. Посмотрел вбок и разглядел, что до окна ванной комнаты соседней квартиры не больше чем три фута. Любой сытый горный козел допрыгнет до него безо всякого труда.
Вопрос в том, сможет ли сделать то же самое избитый частный детектив, а если и сможет, то что будет дальше.
Позади меня далекий приглушенный голос бубнил нараспев, словно молитву полицейского:
— Открой, или мы вышибем дверь ногами.
Я усмехнулся. Вышибать дверь ногами они не станут — это вредно для ног. А полицейские берегут свои ноги. Свои ноги, это, пожалуй, единственное, что они берегут.
Я взял полотенце, раскрыл обе половинки окна и вылез на подоконник. Держась за раму, наполовину перелез на соседний подоконник. Я едва смог дотянуться, чтобы толчком распахнуть соседнее окно, будь оно незаперто. Оно оказалось заперто. Я переместил ногу и выбил ею стекло над щеколдой. Шум был слышен, должно, быть, аж в Рино. Обернув руку полотенцем, я добрался до щеколды. Внизу по улице проехала машина, но меня никто не окликнул.
Читать дальше