Иван Сербин - Гилгул

— Вам плохо, товарищ?

— Мне прекрасно, — стискивая зубы, сообщил Саша. — Лейтенант, вызови Балабанова из оперативного. Скажи, тут его психиатр дожидается. Несмотря на двусмысленность фразы, лейтенант серьезно кивнул и скрылся в будке. Через минуту высунулся:

— Товарищ, как ваша фамилия?

— Товкай, — простонал Саша. — Александр Евгеньевич Товкай.

— Правильно, — согласился лейтенант. — Балабанов сейчас спустится, — и снова скрылся в будке. «Он похож на кукушку из ходиков, — подумал Саша. — Высунется — спрячется — снова высунется». И словно в воду глядел — не прошло десяти секунд, как растерявший суровость лейтенант появился в третий раз, чтобы спросить участливо:

— Может, вам «Скорую» вызвать?

— Спасибо. — Саша тряхнул головой. — Полегчало уже. Обойдусь. — И сполз по стеночке прямо на асфальт, потому что ноги болели невыносимо, даже колени подгибались.

— Давайте я все-таки вызову «Скорую», — сказал лейтенант, строго изогнув бровь. Саша хотел было так же решительно отказаться, да не вышло решительно. Вообще никак не вышло. Сидел он на асфальте безвольно, словно деревянная марионетка, забытая склеротичным кукольником. Перед глазами плыло от боли, и дергался судорожно в горле кусок яблока, когда-то торопливо проглоченный Адамом, а из желудка поднималась горячая волна. «Это вам не натертые ноги, — думал тупо Саша, глядя в черную бездну сырого асфальта. — Это похоже на отравление или на болячку какую-нибудь». Он вытянул ноги, откинулся на стенку будки, свесив к плечу голову, а затем и вовсе прилег. Лежа было удобнее. Спокойнее, легче и вообще лучше.

— Ну-ка, ну-ка, — услышал сквозь комариный звон в ушах озабоченный голос Кости. — Сашук, ты что это, брат, развалился-то посреди улицы? Голос надвинулся, завис над самой головой. Сашу тронули за плечо, аккуратно перевернули на спину, и он зажмурился, когда лучи закатного солнца жадно лизнули его веки. А потом увидел над собой розовые осколки гор, отразившиеся в остывающем фиолетовом небе, и последний отсвет дня на окровавленных медных латах сомкнувшихся вкруг него пехотинцев охранной когорты. Вдруг нахлынули звуки боя и призывный стон тревожных труб. И знал Саша, что сейчас в военнохранилище горожане разбирают оставшееся невостребованным оружие и бегут к караульным башням, карабкаются на стены, чтобы защитить свой город, и своего уже почти мертвого Царя, и тех, кто защищал их. Его несли на плаще. Трясло немилосердно, и боль растекалась по всему телу. Боль настолько жгучая и страшная, что он даже не мог понять, куда же и чем его ранили. Голова моталась из стороны в сторону, глаза были открыты, хотя их и заливала кровь, и он видел перевернутый мир. Вонзившиеся кронами в голубую землю финиковые пальмы, поросшее окровавленной травой небо, заваленное трупами, быстро редеющие ряды аммонитянской пехоты, оттесняемой легионерами Това и остатками корпуса Иоава, и разворачивающуюся цепь арамейской кавалерии, прикрывавшей их отход. А затем, сквозь звон мечей, лошадиное ржание и крики воинов, он услышал спокойный мужской голос:

— Ну, учитывая, что ваш товарищ не мог в это время года ходить в сандалиях… Вы говорите, он в последнее время не ездил за границу? В какую-нибудь восточную страну? В Грецию, на Кипр, нет?

— Нет, доктор, не ездил, — ответили голосом Кости.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, доктор. Да вы сами посмотрите, он же бледный, как смерть. Какая Греция, какой Кипр, к едрене фене? Прошу прощения.

— Да ничего, — безразлично отреагировал первый и добавил со вздохом: — Ну, раз он не был на Кипре или в Греции, тогда…

— Что «тогда»? — быстро пульнул в него вопросиком Костя.

— Тогда я бы сказал, что это похоже на стигматизм, — пробормотал доктор.

— На что похоже? — переспросил Костя.

— Стигматы. Пятна и язвы, появляющиеся на теле человека без каких-либо внешних раздражителей. «Без внешних раздражителей, — вяло повторил про себя Саша. — Все правильно. Никаких внешних раздражителей не было, если не считать того страшного боя при Раббат-Аммоне. Впрочем, для НИХ это, конечно, не раздражитель. Интересно было бы посмотреть на этого доктора, если бы его поставили в цепь аммонитянской пехотной когорты против иегудейской конницы. Что бы тогда запел этот умник насчет отсутствия раздражителей?»

— Чаще всего, — продолжал тем временем доктор, — стигматы являются признаком истерии.

— У кого истерия? — недоверчиво хмыкнул Костя. — У Сашки истерия? Да вы что, доктор? Он же спокойный, как слон. Психиатр.