Смолин стоически слушал — а в голове у него со здоровым профессиональным цинизмом пощёлкивал калькулятор, переводивший всё, на что ни падал взгляд, в цифирки.
Как прекрасно известно посвящённым, антиквариат — отнюдь не только усыпанные алмазами золотые табакерки, бесценные полотна, античные геммы и прочая умопомрачительно дорогая старина. Антиквариат, собственно говоря — это всё, что угодно. Лишь бы ему насчитывалось годочков с полсотни — а то и не более двадцати. Продать можно всё — поскольку желающие найдутся не только на золотой портсигар, но и на прозаичнейшую ученическую ручку с пёрышком времён снятия Хрущёва, и на сами лёгонькие металлические пёрышки (масса разновидностей!) и на чернильницу-непроливашку тех же времён. Словом, на весь былой хлам, который когда-то вышвыривался в помойки с поразительной лёгкостью. А потому сегодня, к примеру, днём с огнём не найдёшь, ну, скажем, железнодорожной кокарды с паровозиком на фоне пятиконечной звезды — хотя их когда-то нашлёпано было, если прикинуть, миллионов несколько. За триста баксов не далее как вчера ушли железнодорожные погоны — это в Шантарске, а в Москве улетели бы и гораздо дороже. И так далее…
Комната, где Смолин сидел, являла собою склад антиквариата — недорогого, но обильного: и пластмассовые кошечки сорокалетнего возраста, и настольная лампа ещё более почтенного года рождения, и металлический перекидной календарь, и вазочки — статуэтки (буквально за последний год цены на фарфоровый ширпотреб былых лет взлетели втрое и останавливаться не собираются)… да мало ли! Продать можно всё.
Но главное — картины покойного Фёдора Степановича свет Бедрыгина, коих в просторной квартире, сопряжённой с превращённой в мастерскую соседней (щедрый дар Никиты Сергеевича, сделанный под впечатлением кубинского восхищения) имелось преизрядно — а кроме них, этюды, наброски, линогравюры и прочие разновидности многолетних трудов мастера кисти…
Испокон веков повелось, что спрос на того или иного художника — вещь непредсказуемая, порой совершенно иррациональная. Не имеющая ничего общего с понятиями «гения» и «бездарности» — просто-напросто порой бабахает нечто, вызывающее дикий всплеск ажиотажа. Как это было во времена перестройки, не к ночи будь помянута, с направлением, известным как «соц-арт»: вся заграница с ума сходила от этого самого соц-арта, бешеные деньги выкидывали расчётливые западные дядьки — а потом мода как-то незаметно схлынула, и сгоряча купленное по бешеным ценам уже ни за что по таковым не продать. Точно так же влетели иные отечественные банкиры, за безумные бабки прикупившие себе что-то вроде Малевича: висеть-то оно висит, но за те же бабки хрен столкнёшь…
Нечто вроде этого произошло и с покойным Бедрыгиным: внезапно, в результате совершенно непонятного уму процесса угодившего в струю. Дешевле чем за пять штук баксов картина средних размеров в столицу не уходит — а в Москве тамошние жуки накручивают ещё процентов двести. Вот только спрос превышает предложение раз в несколько: процентов девяносто бедрыгинских полотен, имевшихся в Шантарске в частном владении, уже высосано , словно нехилым пылесосом, а те закрома, на которых словно, прости Господи, собака на сене, сидит бабушка Фаина Анатольевна, остаются недоступны… Потому что у бабули, изволите ли видеть, идеалы и убеждения, ничуть не изменившиеся с тех времён, когда по этой вот комнате носился экспансивный Фидель с тяжело топотавшим по пятам Никитой. И не нужны бабуле деньги, поскольку они, по большому счёту, пошлость и грязь, и ничего ты с ней не поделаешь…
Утомился наш божий одуванчик, повествуя о временах теперь почти былинных, приутих, чаёк стал прихлёбывать… И Смолин, воспользовавшись паузой, крайне осторожно произнёс:
— Фаина Анатольевна, вам бы, право, следовало написать мемуары. Вполне читабельно было б даже в наши непростые времена. Врут всё, будто нынче успех имеют только детективы да порнушка, серьёзная литература тоже в ходу… Но я не об этом сейчас, уж простите великодушно… Если вернуться к нашему старому разговору о продажах…
Он отставил чашку (тоже антиквариат, ага, из знаменитых некогда китайских сервизов с сиреневыми цветами, былой ширпотреб, но поди нынче найди…), сделал паузу, глядя проникновенно, предельно честно, где-то даже наивно чуточку. Никак нельзя было пережимать .
Старушка отставила пустую чашку, её сухая рученька поднялась в определённо непреклонном жесте — и ясно было уже, что очередной раунд проигран.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу