Джесси Келлерман - Гений

Я, конечно, люблю горные лыжи, но сейчас всякий раз, как я вставал, у меня появлялось ощущение, будто мне со всего маху дали в морду. Пришлось ответить, что я приболел.

— Тогда в следующем году. Вернусь домой, буду праздновать день рождения. Моя бывшая жена спроектировала кухню, в которой можно готовить сразу человек на двести. Двенадцать духовок, а я даже тост себе сделать не могу. Я пригласил… — он назвал очень известного повара, — вот он все и сделает. Приезжай. — Он пыхтел и отдувался, на заднем плане слышалось жужжание — подъемник, наверное.

— Ты прямо сейчас катаешься, что ли?

— Да, мы все катаемся.

— Надеюсь, ты подключил гарнитуру.

— У меня в куртке встроенный микрофон.

Интересно, кто там с ним еще? Небось его дизайнерша. Или еще какая-нибудь барышня лет на двадцать помоложе. Вполне во вкусе моего отца.

Я сказал, что разговор может подождать. Пока Холлистер не вернется в Нью-Йорк.

— Я вернусь только после Нового года. Давай сейчас.

— Я насчет рисунка.

— Какого?

— Рисунка Крейка.

— А, понял. — Он фыркнул. — За последнюю неделю ты уже второй.

— Да что ты?

— Ага. У меня состоялась длительная беседа об этом рисунке пару дней назад.

— И с кем?

Он не расслышал.

— Алло! Итан!

— Я здесь.

— Итан, ты меня слышишь?

— Я слышу. А ты…

— Итан! Алло! Вот черт! Алло! Черт!

Он отключился.

— Надо купить новую гарнитуру, — сказал Холлистер, когда перезвонил. — Это не гарнитура, а говно какое-то. Все время ломается. Так что ты говорил?

— Я хотел узнать насчет рисунка.

— А что такое?

— Хотел спросить. Может, ты мне его обратно продашь?

— С чего бы? — Голос мгновенно утратил всякую теплоту. — Тебе кто-то больше предложил?

— Нет. Дело не в этом. Просто мне стало жалко, что я нарушил целостность. Все-таки у тебя центральное панно, а мне кажется, работа должна сохраниться единой.

— Раньше ты не переживал насчет целостности.

— Ты прав. Но я все обдумал и понял, как ошибался.

— И сколько ты хочешь мне предложить? Просто любопытно.

Я назвал сумму, за которую продал, плюс десять процентов.

— Неплохая прибыль за один месяц.

— У меня бывают месяцы и получше. И часто, — ответил он.

— Тогда пятнадцать.

— Нет, у тебя точно есть какая-то цель. Мне ужасно хочется узнать какая, но, к несчастью для тебя, я человек слова. Рисунок уже обещан другому.

— Что, прости?

— Я его продал.

Меня словно молнией ударило.

— Алло! Ты где?

— Тут.

— Ты слышал, что я сказал?

— Да. А кто покупатель?

— Я не имею права тебе сказать.

— Кевин.

— Мне очень жаль, ну правда! Ты же знаешь, старик, я бы с удовольствием. Но покупатель очень хотел сохранить анонимность.

Холлистер говорил точно так, как обычно говорят продавцы в моем бизнесе. Даже странно. Мэрилин сотворила чудовище.

— И сколько тебе дали? — спросил я, уже не ожидая, что он признается. И тут он ответил. Меня закачало.

— Дурдом, а? Прикинь, они прямо сразу столько и предложили. Я мог бы и поторговаться, но подумал: чего уж жадничать? Но заработал я охренительно, прямо как бандит.

Казалось бы, на человека с достатком Холлистера продажа картины, даже если сделка такая удачная, не должна произвести столь сильного впечатления. По сравнению с его ежемесячным доходом это ведь гроши. Для меня сумма, конечно, огромная, а он наверняка больше за электричество платит. Но радовался он, как ребенок, я так и видел, как он потирает руки. Миллионеры становятся миллионерами, потому что никогда не теряют страсть к охоте за дичью.

На вопрос, отдал ли он уже рисунок, Холлистер ответил:

— В понедельник отдаю.

Я подумал, может, попросить взглянуть на него в последний раз? И что я сделаю? Схвачу его и побегу? Далеко мне не убежать с сотрясением мозга и огромным панно под мышкой. Состоящим из сотни отдельных картинок, рассыпающихся на ходу. К тому же я догадывался, кто покупатель. Мало кто мог себе позволить потратить такие деньжищи на никому не известного художника. И мало у кого был повод потратить их таким образом.

Потрясенный, я поздравил Холлистера с удачной сделкой.

— Спасибо, — ответил он. — Если решишься, присоединяйся, покатаемся.

Я пожелал ему хорошего отдыха и позвонил Тони Векслеру.

— А что я должен сказать? Он в него просто влюбился.

Мы договорились встретиться в стейк-хаусе в районе Тридцатых улиц. Сначала Тони ахал и ужасался тем, как меня избили. Почему ты мне не позвонил? А что полиция говорит? Итан, мне это не нравится. Твой отец предпочел бы знать о происходящем. А если бы что похуже случилось? Неужели трудно было позвонить нам? Рука бы отсохла? А если бы тебя машина переехала, ты бы тоже не позвонил? Не позвонил бы. Конечно. Ты бы уже не смог никому позвонить. И т. д. Я вяло отбивался. Ладно, Тони. В следующий раз обязательно позвоню. Конечно-конечно, я тоже надеюсь, что следующего раза не будет.