Джесси Келлерман - Гений

— Наверное, у меня сахар в крови понизился, — сказал я.

— Давай поужинаем.

Я посмотрел на нее.

Саманта пожала плечами:

— Ничего, для такого случая я сделаю исключение.

Я слабо улыбнулся.

— Пожалуй, я лучше в номер еду закажу.

— Позвони мне, если передумаешь.

В номере я разделся до трусов и заказал по телефону сэндвич с тунцом, но съесть его не смог. Я выставил поднос за дверь и лег на кровать. Глядя на темный экран телевизора, я все ждал, что сейчас он загорится и появится лицо Виктора. Нет, в духов я не очень верю, но я и правда считал, что он хотя бы как-то попробует со мной связаться. Ну ладно, ну пусть не в телевизоре появится. Пусть хотя бы в стену постучит морзянкой или лампой помигает. Я ждал и ждал, а он так и не пришел. Глаза у меня стали сами собой закрываться, и я уже почти заснул, когда раздался тихий стук в дверь.

Я встал, надел штаны и рубашку и выглянул в щелочку. Саманта извинилась за то, что побеспокоила меня.

— Ничего-ничего, я просто немного вздремнул. Входи.

Я отступил на шаг, пропуская ее в номер. Но она так и застыла на пороге. Посмотрела на меня, потом на нетронутый сэндвич.

— Есть не хотелось, — сказал я.

Она кивнула, глядя в пол. Тут я сообразил, что не застегнул рубашку. Пришлось запахнуться.

— Прошу.

Поколебавшись, она все-таки вошла и устроилась в кресле, глядя на зеленый купол Элиот-Хаус. [43] Элиот-Хаус — одно из семи первых зданий Гарварда (и один из двенадцати нынешних), в котором проживали и проживают самые богатые студенты университета. Я встал рядом, и некоторое время мы молча любовались тем, как луна подмигивает нам из-за бегущих по небу облаков.

— Ты видела, какие у него руки? — спросил я.

Она не ответила.

— Как у цыпленка. Видела?

— Видела.

— Трудно представить, что он кого-нибудь мог этими лапками задушить.

— Это ж дети.

Я промолчал.

— Тяжело тебе, наверное, — сказала она.

Я кивнул.

Мы еще полюбовались на небо.

— Спасибо, — сказала она.

Я вопросительно посмотрел на нее.

— Ну, там, в самолете.

— Не за что.

— Ты небось боялся, что я тебя стукну.

— Ничего, пережил бы как-нибудь.

Мы еще помолчали.

— Прости, что я так себя с тобой вела.

— Ничего, все нормально.

Она приподняла бровь.

— Ну может, не все, но почти все, — сказал я.

Саманта улыбнулась.

— Успокойся, все хорошо.

— Терпеть не могу так себя вести. Раньше я всегда умела держать себя в руках. — Она запнулась. — Знаешь, я по тебе скучала, когда уезжала на праздники.

— И я по тебе.

Мы помолчали.

— Подожди еще немного. Ничего, что я это говорю? — спросила она.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Нельзя вот так подвешивать человека в воздухе.

— Ничего страшного, Саманта.

— Зови меня Сэм, ладно?

— Хорошо.

— Папа всегда называл меня Сэмми.

— Я тоже могу тебя так звать, если хочешь.

— Давай просто Сэм.

Она ушла, и я снова завалился в кровать. Включил новости. Замелькали лица Буша, Чейни и Райс. Вспомнилась новогодняя вечеринка у Мэрилин. Стало тошно, и я переключился на платный канал.

Зазвонил телефон на столе. Я выключил звук.

— А я думал, ты спать пошла.

— Не разбудила? Скажи, что не разбудила, а то я расстроюсь.

— Я не спал.

Она помолчала.

— Можно, я к тебе обратно приду?

Теперь она была совсем другой. Саманта смотрела мне в глаза, и только тут я понял, что в первый раз она этого не делала. И двигалась теперь раскованней. Может, из-за огромной гостиничной кровати? Или просто мы уже успели друг друга немного узнать и представляли себе, чего хотим? А может, в этот раз она была другой, потому что хотела почувствовать что-то, а не забыться.

Засыпая, Саманта сказала:

— Извини, что ты из-за меня заплатил за обе комнаты.

Я проснулся в четыре утра, словно по звонку. Сэм спала, свесив руку с кровати и зажав одеяло между ног. Я тихонько сел и стал смотреть, как изменяется ее тень. Потом принял душ, оделся и пошел бродить по набережной реки Чарльз.

Между грязными льдинами зимой видна черная грязная вода. По Мемориал-драйв проехало, хрустя шинами по снегу, такси. Я остановился у причала, застегнул куртку и немного потаращился на мигающую вывеску. Вот всегда я любил Бостон. Мне нравится и его высокомерие, и его склонность к анархии. Эта смесь пуританства и декаданса и есть основа успешного воспитания американской элиты.

Я прошелся по Плимтон-стрит, дошел до горбатого театра комедии, потом повернул к рыбному рынку и оказался рядом с «Флаем», мужским клубом для старшекурсников. Внутри играла музыка. Я не общался ни с кем из своих однокашников и взносов за членство в клубах тоже, конечно, не платил. И все-таки решил постучать. Мне долго не открывали, и я уже собрался уходить, когда дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял высокий молодой человек, симпатичный, растрепанный и светловолосый. Он казался совсем ребенком. Да он и был ребенком. Мальчик оглядел меня с ног до головы.