Джесси Келлерман - Философ

Вот только она гораздо больше. А несовершенство по части симметрии всегда внушало тебе досаду. И все же твои хризалиды кажутся тебе прекрасными. Тебя посещает видение: они вырываются наружу, два новых существа, родившихся из супчика, который был некогда им, и того, что был ею, – крылатые, великолепные, неземные, они плещут крыльями и возносятся в небо, унося все твои печали.

Пока ты предаешься грезам, ее сотовый начинает издавать могучие трубные звуки. Ты спускаешься с небес на землю, смотришь на экранчик: Андрей. Муж? Сын? Сутенер? Да кто ж его знает. Ты ждешь, пока телефон не перестает звонить, потом просматриваешь пропущенные вызовы.

Их шесть.

Это плохо. Называла она кому-нибудь имя человека, который платит ей шестьдесят долларов за уборку дома? (А она вообще его знала, имя-то?) Имеется у нее записанный график работ? И легко ли его найти? Ответить на эти вопросы ты не можешь, надеяться как-то изменить обстоятельства, которые проистекут из ответов на них, – тоже, поэтому выкинь их из головы и сосредоточься на том, что способен контролировать. И ты отключаешь телефон.

Десять тридцать две вечера, ты выбиваешься из графика. Хорошо хоть проспал только три часа, а не четыре и не пять. Тебе необходим запас времени. А постоянство усилий позволит тебе не думать о том, что ты сделал, – не обращать особого внимания на альтернативу, которая предстает перед тобой, когда ты приходишь на кухню, чтобы заняться сборкой картонных коробок: на телефон. Посмотри на него. Ты все еще можешь снять трубку и набрать номер. Можешь ли? Нет. Уже нет. Хотя не исключено, что они все поймут, если ты расскажешь, каким безумным было его лицо, как он ткнул тебе в горло пистолетом. Пистолет-то был не заряжен, но ведь он мог броситься на тебя сзади и задушить или… или… или – да, вот именно: он мог ударить тебя подставкой для книг. Или кочергой. Все же было возможно, а говорить ты умеешь, всегда умел; сними трубку; это будет так легко, верно? – и избавит тебя от стольких трудов, от таких усилий. Но если ты этого не делаешь, значит, ночь твоя только начинается.

Пошли дальше.

Собрав коробки, ты оттаскиваешь две в библиотеку, наполняешь каждую разодранными книгами – не доверху, книги наружу лезть не должны, но так, чтобы коробки не показались слишком легкими, если кто-нибудь примется их ворочать. Что вряд ли случится. С какой стати? Ты должен верить, что никто к ним и близко не подойдет. Запечатав их клейкой лентой, ты пишешь на одной маркером КНИГИ ИЗ ГОСТИНОЙ, а на другой КНИГИ ИЗ ХОЗЯЙСКОЙ СПАЛЬНИ.

И трусцой бежишь по улицам, под тихим снегом.

Фургончик стоит там, где ты его оставил, но сердце твое замирает: парковочная квитанция. Как это возможно? Ты ведь изучил все таблички на стоянке. Вот именно, изучил. И тут ты понимаешь – это не квитанция, это рекламная листовка ресторанчика, предлагающая две порции закусок по цене одной. Ты гневно рвешь ее в клочья, решив, что ноги твоей в этом ресторане никогда не будет.

Для женщины, зарабатывающей на жизнь уборкой, в машине ее царит черт знает какой бардак. Остановившись под козырьком заправочной станции, окруженный занавесками снега, ты избавляешься от ее барахла: так и не вскрытых банок содовой, заляпанных жирными пятнами газет. Чтобы откинуть задние сиденья, тебе приходится несколько раз подергать спинки, зато в результате ты получаешь грузовой кузов, пустой и ровный. Ты платишь за бензин и покупаешь два пластмассовых деревца – два освежителя воздуха «Королевская сосна».

Как ни образцово провел ты мумификацию, вонь в библиотеке, похоже, усилилась. Присев у ее тела на корточки, ты ощущаешь очередной рвотный позыв. Подсунь под нее руки. Черт, не ухватишься – лента слишком скользкая и натянута слишком туго. Сам виноват, уж больно ты старательный. Необходима ручка, и ты сооружаешь ее из той же ленты, черпая вдохновение в витых бумажных ручках пакета из книжного магазина. Потом осторожно тянешь за ручку – тело слегка прогибается, но меньше, чем ты ожидал, – на пробу подергиваешь ее. Держится.

Пошли дальше.

Вдохни поглубже, открой дверь библиотеки, вытащи ее в коридор, оттуда в гостиную, и по другому коридору, и через кухню к крыльцу для слуг, тут хоть линолеум помогает, ты выволакиваешь ее наружу, спускаешь по мерзлым ступеням, и она с глуховатым «ххуп» падает в снег. Негнущимися пальцами ты выкапываешь из кармана ключи от фургончика, отпираешь и поднимаешь дверцу багажника. Потом садишься на бампер, наклоняешься, ухватываешься за ручку и, точно гребец, откидываешься назад, изгибая тело и шею вбок, ты слишком высок, черт тебя подери, но тебе это почти удается, и, когда половина ее тела оказывается в кузове, ты осторожно выбираешься из фургончика через пассажирскую дверь, торопливо огибаешь его и заталкиваешь в кузов все остальное. Вот уж не думал, что это так трудно. Она далеко не так поворотлива, как тебе хотелось бы, тяжелая, закоченелая. Ты опускаешь дверцу багажника и, не закрыв ее полностью, отправляешься за второй порцией.