Джесси Келлерман - Философ

Но но но но но.

И, пока я маялся так, держа палец на диске телефона, затренькал дверной звонок. Я выскочил из кухни, чтобы открыть дверь прежде, чем он разбудит Альму.

На веранде стоял Эрик. Увидев меня, он ухмыльнулся, и взгляд его подтвердил все мои опасения. Мы с ним связаны, хочу я того или нет.

– Привет, – сказал он. – Тетя дома?

– Она плохо себя чувствует.

– Один из ее…

Я кивнул.

– Вот горе-то.

Я промолчал.

– Я с ней повидаться хотел.

– Она не сможет.

– Хм.

Он улыбнулся – так, точно обязанность продолжать разговор лежала именно на мне.

– Чем-нибудь еще я могу вам помочь?

– Мне нужно увидеть ее, – сказал он. – Это важно.

– Она отдыхает.

– Да я понимаю. Знаешь что – я, пожалуй, подожду в доме.

– Это может отнять не один час.

– Ну и ладно.

– И… и… ей необходима тишина.

– О’кей.

Пауза.

– Так что лучше зайти в другой раз.

– Слушай, чувак, я же не собираюсь тут гулянку устраивать. Черт, жарко как в аду.

И он протиснулся мимо меня в дом, пересек, направляясь на кухню, гостиную. Я последовал за ним.

– Можно водички попить? – спросил он.

– Налейте себе сами.

Он принялся хлопать дверцами буфетов.

Я раздраженно достал стакан, подал ему.

– Ага, спасибо.

Пил он, хлюпая, как лакающее воду животное. И, когда повернулся ко мне, я увидел, что рубашка у него спереди вся мокрая.

– Я же говорил – жарища. – Он присел за кухонный стол. – А здесь всегда прохладно, верно?

Он засмеялся – достаточно громко, чтобы я поморщился. Допил воду, опустил взгляд на пластиковый колпак, накрывавший остатки «Захера», третьего на этой неделе.

– Роскошно выглядит. Угости кусочком, а?

Я нехотя выдал ему тарелку, столовые приборы.

– Отлично, – сказал он, отрезая большой ломоть. – Она любит шоколад. Раньше заказывала его в Швейцарии.

Я молча указал ему на плитки, лежавшие на разделочном столе.

– Да ну? И сейчас заказывает?

– Похоже на то.

– Черт, – произнес он и покачал головой. – Некоторые вещи никогда не меняются, а?

– Думаю, да.

– Думаешь, да. – Он опять засмеялся. – Правильно думаешь.

Эрик наклонился над столом, ткнул вилкой в торт, и под футболкой обозначились позвонки. Футболка, с отвращением понял я, на нем все та же, в какой он был ночью в баре. Мылся ли он с того вечера, я бы сказать не взялся.

Правильно приготовленный «Захер» слишком сух, чтобы есть его, ничем не приправляя, а традиционная приправа к этому торту – взбитые сливки. У нас в холодильнике имелась чаша с ними, однако я про нее ничего говорить не стал, просто стоял, прислонившись к разделочному столу, скрестив на груди руки и изображая безразличие.

Правда выглядела иначе. Ибо сколь ни неприятно было мне вторжение Эрика в наш дом, нарушившее мое одиночество и заставившее меня ежиться при воспоминании о моих пьяных выходках; как ни противна была его бесцеремонность («Угости кусочком, а?»); как ни ненавистно связанное с ним понимание, что какая-то часть Альмы для меня закрыта, знание, что я здесь только гость, – сказать, будто я ненавидел его или хотел, чтобы он ушел, означало бы впасть в чрезмерное упрощение. Я мог, и мог не один раз, воспрепятствовать его присутствию в доме. Мог вообще не пустить его на порог. Мог велеть ему убираться, как только он попьет-поест. Но не сделал этого, потому что какая-то часть меня учуяла возможность разжиться информацией. Почему, например, Альма не закончила докторантуру? Эрик мог и не знать этого. А мог и знать. Ну а помимо прочего, готов признать, что я не обладал иммунитетом от его обаяния. Отрицать это я могу с тем же успехом, с каким притворяться, будто никакой ночи в Арлингтоне не было. Мне хотелось понравиться ему.

Он отодвинул тарелку, вытер запястьем губы.

– Вы ведь философ.

Я кивнул.

– Круто. Ей это должно быть в кайф, а?

Я пожал плечами.

– А я вот… – Он провел ладонью по волосам, усмехнулся. – Вы уже знаете? Я к этим штукам и близко подойти не сумел.

– Правда?

– Еще какая. Болезнь такая есть – пониженная обучаемость. Ее это страх как огорчало.

Я вспомнил слова, сказанные Альмой при нашей первой беседе. Быть тупицей – ужасно, вам так не кажется?

– Долго вы с ней прожили? – спросил я.

– Девять лет.

– Она вам нравилась?

Он улыбнулся:

– Я был мальчишкой. Как я, по-вашему, мог себя вести?

– И она всегда болела?

– Все время, что я ее знаю. – Он помолчал. – И всегда рано просыпалась. Я слышал, как она прохаживается наверху – в два, в три утра. Знакомо?