Джесси Келлерман - Философ

Я поплелся через «Выгон», спотыкаясь в весенней грязи и напевая под нос скорбную мелодию, происхождения которой припомнить не мог. Промурлыкал ее раз, потом еще раз, и наконец до меня дошло – Дакиана, это ее, какая-то цыганская песня, которой она любит будить меня и которая порождает во мне тягу к пирогам и самоубийству. Получи, товарищ. Вдоль Мэсс-авеню оранжево светились натриевые фонари. Воздух попахивал хлоркой. Сырой, возбуждающий запах. Я шел, пошатываясь и рыгая, в сторону Портер-сквер – окончательное место назначения неизвестно. Скоро покажется Дэвис-сквер. Почему тут что ни площадь, то и «сквер»? Планировщик города страдал четырехугольным фетишизмом. И никакие они не квадратные – все эти «скверы». Гарвард-сквер треугольная. Портер-сквер – трапеция. Инмэн-сквер – просто-напросто перекресток. А, вот он, дом, в котором я жил с Дороти, Келли и Джессикой. Я помахал рукой их этажу – надеюсь, они уже нашли себе жиличку, четвертую сторону квадрата. Как ее могут звать? Алисон. О нет. Миюнг. Звать ее должны Миюнг, а учится она на, ммммммм, на юридическом, в его приготовительной школе. И орать будет громче их всех, чтоб за две мили было слыхать.

Около бара «Колючка» стояла, покуривая, небольшая толпа. Пробираясь сквозь нее, я почувствовал, как на плечо мне легла чья-то рука.

– Привет.

Я неторопливо обернулся.

– Привет, – сказал мужчина. Его улыбка пыхнула табачным дымком.

Эрик.

Если бы я пребывал в каком-то другом состоянии, то пошел бы себе дальше, не желая, чтобы кто-нибудь увидел меня рядом с ним. Однако сейчас настроение мною владело экспансивное.

– Добрый вечер, – сказал я и поклонился в пояс.

Компанию ему составляли две женщины – бостонские ирландки, грузные блондинки с ногтями, покрытыми одинаковым жутким пурпурным лаком. Единственное приметное различие их состояло в том, что у одной пупок был с пирсингом, а у другой нет.

– Джои, так?

Меня даже смутила радость, которую я ощутил от того, что он помнит мое имя, – такая радость, что я и поправлять его не стал. Памятливость Эрика ничего для меня означать не могла. Однако означала.

– Точно. А вы Эрик. А ваши обворожительные дамы?

– Линдсей.

– Дэбби.

Кто из них кто, я так и не усвоил, поскольку в голове моей они уже обозначились как Пупок и Непупок. Я поклонился обеим.

– Честь и высокая привилегия для меня, – сказал я.

Обе хрипловато рассмеялись. Одна предложила мне курнуть. Я ответил отказом, пояснив:

– Вынужден беречь здоровье. Сегодня мой день рождения.

– Круто, – сказала Непупок. – Поздравляю.

Я поклонился еще раз.

– За это следует выпить, – сказал Эрик. Он взял Пупок за руку, и они вошли в бар. Я взглянул на Непупок, она улыбнулась, взяла за руку меня и потащила за ними.

В баре гремела музыка. Мы нашли себе место в углу, Эрик отправил девушек за выпивкой. Они с удовольствием подчинились и скоро вернулись с подносом, на котором стояли полные до краев стаканчики.

– Текииила, – сообщила Пупок. Говорила она с густым бостонским акцентом.

Все сыпанули себе на языки соли, выпили и закусили лимоном. Эрик послал девушек за пивом – отполировать.

Когда они отошли, я спросил – Пупок его подружка?

– Я с ними только что познакомился.

– Почему же тогда они покупают нам выпивку?

Даже напившись вдрызг, я всегда могу обнаружить логическую неувязку.

Он пожал плечами, подмигнул. Приобретя при этом сходство с Альмой – настолько разительное, что я едва не вскрикнул.

Дальнейшее вспоминается мне урывками. Помню, что мы продолжали пить. Помню, как все сравнивали свои татуировки. У Непупок на лодыжке резвился дельфин. Пупок повернулась к нам спиной, задрала юбку и показала «племенной» рисунок на пояснице. У Эрика имелся на одном плече АК-47, а на другом до странного старомодная – похоже, татуировщик скопировал разворот охотничьего журнала – голова оленя. Когда я сказал, что у меня татуировки нет, разговор пошел о том, что мне лучше изобразить, когда (не если ) я надумаю ею обзавестись. Пупок высказывалась в пользу колючей проволоки вокруг бицепса. Непупок, похоже, считала, что во мне присутствует нечто китайское.

– Я сделаю Ницше, – переорал я музыку.

Их это озадачило.

Я объяснил, что это немецкий философ девятнадцатого века.

Они все равно ничего не поняли, пришлось добавить, что я тоже философ.

– О-о! – воскликнула Непупок. – Скажи что-нибудь умное.

Несколько позже я затеял растолковывать ей парадокс о груде песка.