Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

— А если бы кто-то заявил: «Я верю в рабство, потому что о нем упоминается в Библии», вы бы вышли к нему и сказали: «Иди и применяй свою веру, как тебе заблагорассудится?» Я полагаю, что наша страна уже ответила на этот вопрос, и вполне твердо. Что-нибудь еще, мисс Ли?

Вскоре после этого мисс Ли удалилась, оставив меня в беспокойстве о том, какая же статья будет ожидать нас в Нью-Йорк-Сити.

В тот же вечер, но позднее, я с неспокойной душой сидела у окна. В кровати легонько посапывал Лоренцо. За оконными стеклами сыпала снежная крупа, уличные фонари горели густыми уродливо-желтыми пятнами на фоне тумана. Несмотря на то что я одержала победу в схватке с мисс Ли, встреча с ней оставила во мне неуверенность в избранном мною пути. Ко мне вернулся образ лежащего в руинах Храма в Нову — груды камней, колонны, ничего не поддерживающие, отколовшийся кусок крестильной купели. Неужели какая-либо секта, или вера, или любая человеческая группа заслуживает такой участи? Я была уверена в каждом слове, произнесенном мною с кафедры, я знала — все это правда. Разумеется, и Бригам, когда обращается к своим приверженцам, говорит то же самое. Он уверен в каждом своем слове и знает, что это правда. Как же примирить эти наши противоположные правды? Стерев с лица земли одну из них? Неужели это единственный путь? Я поворачивала в уме этот вопрос и так и сяк, изо всех сил стараясь рассмотреть его с обоих концов, учесть все за и против, и в результате сильно встревожилась. Что, если руины Храма были символом вовсе не Судьбы Мормонства, а моей собственной Судьбы? Если одна сторона права, а другая — нет, как могу я быть так уверена во всем том, что знаю я? Совершенно неизбежно, что мы оба можем быть правы и оба — не правы, или это неверно? Этот вопрос был круглый, словно металлический обруч: можно водить по нему пальцем, круг за кругом, снова и снова, но так и не добраться до конца. Я возилась с этой мыслью очень долго, утрачивая ясное понимание собственных взглядов, пока ранние лучи солнца не пробились сквозь туман и улицы не озарились великодушием дневного света.

Настало время одеваться, и как раз, когда я направилась будить Лоренцо, в мою дверь постучал майор Понд:

— Миссис Янг?… Миссис Янг?

— Что такое?

— Простите, что беспокою вас так рано, но у меня есть кое-что, на что вам надо взглянуть.

Характер сложившейся ситуации ясно читался в глазах майора. Он вручил мне утреннюю газету. Статью опубликовала «Санди таймс». Автор был обозначен просто как «Специальный Корреспондент». Она начиналась с вполне доброжелательного описания моих лекций в Иллинойсе и Айове и с общей оценки моей внешности. Однако очень скоро сей скрытный автор приступил к атаке:

Теперь я обращусь к той части моей корреспонденции, которая, несомненно, более всего заинтересует читателя. Миссис 19, как и другие дамы-лекторы, нанимает агента, кто договаривается о расписании лекций и путешествует с нею бок о бок.

В большинстве случаев это пожилые, умудренные джентльмены с грубоватыми манерами, но в то же время весьма деловые, способные уладить любые проблемы, которые могут возникнуть на их пути. Однако Миссис 19 выбрала себе в качестве делового партнера жизнерадостного и учтивого военного по имени майор Понд. Репутация Понда начинается с его внешних черт: отличного твердого подбородка, прекрасного носа и зубов, белых, словно фарфор. Говорит он элегантно, с великой силой убеждения, и ходят слухи о его недюжинной физической силе — это можно провидеть даже через его ловко сидящую военную форму, что, как стало известно вашему корреспонденту, заставило не одну женщину лишиться сознания. Когда наша пара посетила Блумингтон, что в Айове, и остановилась в самом роскошном из отелей города, многие постояльцы и горничные отеля обратили внимание на необычайную близость между майором и Миссис 19, этакую интимность, чтобы понять которую вряд ли требуются дальнейшие объяснения.

Мне незачем было читать дальше. Я не хуже других сознавала, что люди, приходившие послушать мои лекции, люди, вознаграждавшие меня аплодисментами и одобрением, редакторы газет, тратившие чернила на поддержку моего дела, поступали так потому, что видели во мне скромную, достойную женщину. Если бы они решили, что я настолько же прелюбодейка, насколько был прелюбодеем мой муж, мое послание им затерялось бы в тумане грязных сплетен.

Как мне описать этот день? Даже теперь, уже написав так много страниц, я чувствую себя неспособной обрисовать первые одинокие часы после той атаки. Я заставила себя одеться и поехала в контору мистера Редпата. Видел ли мой новый патрон сегодняшние новости? Конечно, как и б о льшая часть Бостона, насколько он может себе представить. Несколько наведенных им справок подтвердили мои еще б о льшие опасения: телеграф разнес эту новость по всем, даже самым мелким, газетным редакциям страны. Любой человек, заинтересовавшийся моей историей или страданиями женщин Юты, к полудню уже услышал эту сплетню. Я представляла себе Бригама в его кабинете в Доме-Улье, в тесном окружении бухгалтерских книг и географических карт: он поудобнее устраивается в кресле и просматривает газетные статьи. Его секретари входят и выходят, принося ему обзоры с Востока и Запада, каждый из которых еще более уничтожителен для меня, чем предыдущий. Эффект подобен тому, как очередная лопата грязной земли сыплется в могилу: медленно-медленно заполняется яма, и тело захоронено навеки. Мне представилась усмешка на тонких губах Бригама, незаметная даже его служащим. Я была уверена: его мысли заполняет лишь одно слово: ПОБЕДА!