Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

— Тебе нужно с ней поговорить, — повторил папа.

— Да, но как это все звучит для тебя самого?

— Я не могу больше рассуждать об этом, пока мы не спросили у нее.

— Давай, скажем, семьсот пятьдесят долларов. Этого будет достаточно?

— Я не знаю.

— Тысячу! Как тебе это?

— Брат Бригам, я не могу говорить за мою дочь.

— Конечно. Но ты можешь это порекомендовать?

— Я могу это только представить ей.

Наша беседа длилась целый час.

— Проводи меня до экипажа, — сказал мне Бригам после того, как она завершилась. У дороги Пророк стал расспрашивать меня о моей семье. — Сколько у тебя теперь детей? Десять? Одиннадцать?

— Двенадцать.

— Так много ртов! Мужчине это может быть тяжеловато. Я так понимаю, что ты все еще живешь на земле твоего отца и смотришь за его овцами?

— Верно.

— Надо бы, чтобы ты повстречался с удачей.

— Разве это не всякому человеку нужно?

— Сколько я плачу тебе за овец? — (Я рассказал ему о своем контракте с церковной скотобойней.) — Давай-ка улучшим условия, идет? Скажем, прибавлю доллар?

— Я был бы весьма благодарен.

Пророк положил руку мне на плечо:

— А теперь мне нужна твоя помощь. Ты скажешь сестре, чтобы она приняла мое предложение?

— Это хорошее предложение, — ответил я. — Только это не значит, что оно хорошо для нее.

Когда я возвратился в дом, папа уже рассказывал Энн Элизе о предложении Бригама.

— Боюсь, он и правда тебя полюбил, — сказал он.

— Он это сказал?

— По-своему.

— По-своему для него значит — полюбил одну женщину, потом другую, потом еще одну…

Тут в размолвку вмешалась мама:

— Энн Элиза, остынь. Ты ведешь себя так, будто он предложил запереть тебя на замок.

— А разве он не это предлагает? Разве не этого он хочет — чтобы я стала одной из сотни его жен?

— У него нет сотни жен, — возразила ей мама.

— Нет? А сколько тогда?

— Ну, довольно, — сказала мама. — Все, что Бригам позволил себе, — это сделать тебе предложение.

Энн Элиза приостудила свой пыл:

— Мама, я знаю: ты его любишь. И я его люблю — но только как моего Пророка, а не как мужа.

— Ты полагаешь себя умнее всех. Только это не так. Я ведь не слепая. У Бригама есть свои слабости. Но разве они затмевают то хорошее, что он успел сделать?

Я вышел в огород. У меня было не больше желания вернуться домой, к женам, чем снова участвовать в споре. Единственное место для меня, как представлялось, было здесь, на воздухе, в ночи. Луна стояла высоко, освещая дорожку к моему коттеджу. Мычали коровы, блеяли овцы, и ночь казалась пустой и шумной в одно и то же время. От гумна пахло рожью, из конюшни доносился запах прошлогоднего сена. Было холодно, и холод скопился в камнях дорожки.

Когда мои жены приветствовали меня у двери, я остановил их еще до того, как они начали расспросы.

— Не сегодня, — сказал я. — Только не сегодня.

Они предложили мне молока с печеньем, но я не был голоден и попросил женщин оставить меня одного. Они удалились в свои спальни — сначала на одной двери щелкнула щеколда, потом на другой. Наверху спали дети: четверо мальчишек поперек мормонского дивана, двое спеленатых малышек в колыбели, остальные разделились на две кровати. Я представил себя в будущем — лет через пять-шесть, с уже посеребрившейся бородой, с еще шестью или восемью детьми и, может быть, еще одной женой. Что могло бы остановить это — это ужасное видение моих будущих дней? Когда я думал о счастье, я представлял себе, как мой конь наклоняется к воде — напиться из ручья. Я думал о лугах, где шум — это всего лишь крики соек и беличий писк. Я думал о постельной скатке, разложенной под звездами. О том, чтобы свободно раскинуться под ночью и заснуть в одиночестве.

Я задремал в кресле, но меня разбудил лунный свет. Воскресная ночь — мой выходной от обеих жен, и я обычно спал в своей постели позади кухни, но сегодня мне не хотелось ложиться в той комнате. Я вышел из дому. Ветер разыгрался, нагоняя все больше холода. Легла роса, к рассвету она наверняка превратится в иней. В конюшне меня фырканьем приветствовал мой гнедой. В конюшне пахло сеном, навозом и водой от металлической поилки. Я взобрался на сеновал, обеспокоив курицу. Улегся на сено, подтянул под голову седло и набросил на грудь полосатый чепрак. Конюшенный котенок с поломанным хвостом на цыпочках прокрался по сену и вскарабкался на меня. Его лапки деликатно мяли мне живот, а погнутый хвост похлопывал меня по щекам. Какой-нибудь чужак мог бы подумать, что я рассорился со своими женами, раз отправился вот так спать на сеновал. Но я ни с кем не ссорился. Я просто очень устал, а котенок свернулся и подтянул свой хвост поближе к себе. Он был совсем маленький, ему недоставало молока, он совсем ничего не весил, уснув у меня на груди, и бочок его ходил вверх-вниз, вверх-вниз.