Джесси Келлерман - Зной

И что она скажет подруге?

«Угадай, что я делала ночью».

Барб, надо полагать, поймет все по ее голосу. И скажет: «Ну слава богу, я уж начала бояться, что тебя пополам разорвет». Что же, кое-какие научные обоснования эта боязнь имела. Разве у женщин их возраста машина секса не должна работать на полную катушку? В ответ Глория погадает вслух, не измотала ли она своего мужчину.

А Барб скажет: «Надеюсь, что нет; пусть он набирается сил для следующего раунда».

Глория улыбнулась. Интересно, подумала она, на что похож супружеский секс — после десяти лет брака, или пятнадцати, или сорока? (Реджи тут в счет не идет.) Повезло ли Барб больше, чем другим? Или ей уже стало скучно? И то и другое сразу представлялось невозможным, однако именно такое впечатление у Глории и сложилось. Временами она слушала Барб, и ей казалось, что та говорит скорее о сыне, чем о муже.

«Он вечно забывал опускать крышку унитаза, пришлось преподать ему несколько уроков».

Впрочем, Глория способна была представить себе бесчисленное множество уроков, которые и Кении мог преподать своей жене. Скажем, неприязнь, которую Барб испытывала к наркотикам, развеялась как дым, едва он уговорил ее попробовать марихуану высокого качества. Как-то раз, зайдя в кабинет Кении за ножницами, Глория обнаружила там фантастическую коллекцию трубок.

На самом деле Оберли преподавали уроки друг дружке. Такова участь большинства супружеских пар: взаимное одомашнивание.

Ее влечение к Карлу было иным. Она инстинктивно понимала, что их союз был бы более уважительным, более сдержанным, более взрослым.

«Ага, куда более взрослым, — сказала бы Барб. — Он же на двадцать лет старше тебя».

Интересно, что она скажет теперь? Когда вкус Карлоса еще сохраняется во рту Глории?

«Полистай доктора Фрейда. А еще лучше — заведи сама на себя историю болезни».

Глория усмехнулась.

Надо бы запомнить этот разговор как можно точнее.

Вернувшись в свой номер, она вытащила из рюкзака «поляроид». Сфотографировала на пробу вид из окна: щелчок, вспышка, жужжание — и вот он, снимок. Отлично.

Когда она вошла, Карлос даже не пошевелился. Лежал на животе — шея вывернута, прикованная к шезлонгу рука свисает с края кровати, сам шезлонг наполовину улез под нее. Лицо слегка смято, губы сложены, как у рыбы, правая щека как будто припухла. По-юношески гладкое тело. Глория взяла его в рамку, спустила затвор.

Карлос так и не шелохнулся. Ну и соня. Неудивительно, что он спокойно проспал всю ночь, в отличие от нее, только и знавшей, что дергаться. Принцесса на горошине. Жаль, что она не умеет расслабляться, как он.

Нет, вы только посмотрите на него.

Большая часть лица Карлоса в кадр уместилась, однако снимок получился не очень четким. Глория сунула его в задний карман брюк, сделала новый. Этот оказался получше.

Пока она готовилась снять его еще раз, Карлос начал просыпаться:

— Ннннннн.

— С добрым утром.

— Нет-нет-нет… — Он сел, протянул к ней руки. Вернее — это она так подумала. Потянулся он к фотоаппарату: отобрал его и опустил на пол. — Спать, — сказал он.

— Еще только разок, — сказала Глория. — Ты хорошо смотришься в этом свете.

— А сколько времени? — спросил Карлос. Он взял ее за руку, посмотрел на часы: — Охххх…

— Я-то спала не так сладко, как ты, — сказала она.

Карлос похлопал ладонью по кровати:

— Добери сейчас.

— Мне и без того хорошо. Да и ехать нам уже скоро. Вот я и решила: займусь художественным творчеством.

— Слишком рано еще, — сказал он. — Ложись.

— Я уже оделась.

— Так разденься, — Он ухватил ее за ногу, потянул к себе.

— Можно я тебя еще раз сниму?

— Нет, — ответил он. — Не хочу.

— Почему?

— Не люблю сниматься.

— Да брось ты…

Глория опустилась, чтобы взять фотоаппарат, на колени, но Карлос поймал ее запястье.

— Никаких снимков, — сказал он.

Она, помедлив немного, кивнула, Карлос отпустил ее руку. Она подняла фотоаппарат с пола.

— Глория.

— Я его выключить хочу.

Он проследил за тем, как она это делает, затем вылез из постели, подошел к груде своей одежды и начал, повернувшись лицом к стене, одеваться. Конечности его выглядели костлявыми, жесткими. Когда он зевал, из-под кожи выпирали ребра.

— Холодно, — пробормотал он, влезая в джинсы.

Шезлонг при каждом его движении погромыхивал.

Карлос поднял над головой рубашку, но тут же сообразил, что надеть ее не сможет.

— Пора бы уже избавиться от этой херовины, — сказал он.