– Ну что же, – нарушает молчание самый старый из собравшихся, седой старичок в халате звездочета.
– Это было первое испытание, и они не прошли его, – говорит он.
– …они думали, что я и правда собираюсь убить ребенка… – говорит он.
– Вот придурки! – говорит он.
– Но я собираюсь убить их! – говорит он.
– Ведь они знают нашу тайну… – говорит он.
Показано крупным планом лицо одного из собравшихся. Мы видим, что это женщина. Она очень похожа на писателя Улицковую.
– Люся, – говорит ей старичок.
– Возьми засранца и отнеси мамке, – говорит он.
– Ребе?! – говорит Люся.
У нее вид экзальтированной женщины из средневекового монастыря, которой показали фигурку Иисуса, вдруг вроде бы ожившую, а потом вдруг убрали ее в шкаф, дальше пылиться.
– Мы что, не принесем его в жертву Сиону?! – спрашивает она.
– Нет, – говорит ребе.
– Так надо, Люся, – говорит ребе.
– Значит, крови не будет, – говорит Люся с огорчением.
– Будет, Люся, – говорит ребе.
– Ведь те трое мудаков, что ушли отсюда, обязательно разболтают обо всем, – говорит он.
– И мы убьем их, – говорит он.
Люся вздыхает с грустью, но и с облегчением. С отвращением берет сверток – каждой рукой двумя пальцами. – И брезгливо подносит к окну.
Один из мужчин распахивает его.
– Аурика! – визгливо кричит Люся.
Мы видим, что все происходило в квартире на первом этаже. В окне появляется лицо дворничихи.
– Забирай своего щенка! – говорит Люся.
– Так че, это, резать не буите? – спрашивает Аурика.
– Да мы пошутили, ха-ха, – говорит мужчина, который стоит у окна.
Смеется неискренне, как партийный функционер на собрании рабочих, после вопроса о том, куда девалась картошка из магазинов. Аурика явно ничего не понимает – ни куда девалась картошка, ни почему ребенка, согласно уговору, не зарезали. Все это время, пока она стоит, тупо глядя на сверток, Люся держит его, брезгливо отворачиваясь.
– Деньги не верну! – начинает наконец выдавать соображения Аурика.
– Ах, оставьте, – говорит Люся.
– Значитца, и деньги мне? – говорит Аурика.
– Да, да, берите же скорее, – говорит Люся.
Аурика, оживившись, хватает сверток и уходит, бормоча: «кровиночка моя… жиды… эвона как… чуть было не умучали… пейсатые мля… а ежели каждую пасху по одному… семь ртов-то… панарицыя!»
Люся брезгливо глядит ей вслед. Бормочет: «быдло… опрощенцы чертовы… инфантильный народ… поколение-червь… зеленый шатер… а если за щеку, то на полшишки… гои мля…». Старичок за спиной Люси кашляет. Она спохватывается и возвращается к столу. Показано сзади, как она медленно преодолевает расстояние всего в три шага. Старичок говорит:
– Скинем машинерию…
– Мля, фанаберию, – поправляет он себя.
Из-за того, что старик матюгнулся, обстановка становится намного непринужденнее. Все улыбаются, лица расслаблены, раскраснелись.
– Девять, – говорит старичок…
– Лучше меньше, да лучше, – говорит он.
– Итак, когда остались самые стойкие, – говорит старичок.
– Я расскажу вам о сокровищах моего брата, Царя Соломона… – говорит он.
– Ребе знает секрет долголетия Талмуда, – шепчет в ужасе Люся.
– Да нет, фамилия моего двоюродного брата – Царь, – роняет ребе, даже не глядя на Люсю, которая – чем быстрее происходит действие, тем понятнее становится всем – полная дура.
– Царь Соломон… – говорит старичок…
Ретроспектива
Черно-белая пленка. Грязная дорога, на которой пузырятся капли дождя. По дороге бредут человек пятьдесят: это женщины, дети и несколько стариков. Позади них идут, закутавшись в плащи-дождевики, люди в немецкой военной форме. Впереди колонны – тоже человек в плаще, но он, мы видим это по фуражке, офицер. Котелки солдат позвякивают. Все молчат, даже самые маленькие дети. Показаны крупным планом лица женщин из колонны – у них такие же большие грустные глаза, как у попугая Кеши, озвучившего его актера Хазанова или Люси из предыдущей сцены. Только взгляд у женщин из колонны блуждающий, слегка безумный. Никто из них явно не похож на человека, который готов рассказать вам о шахматном этюде или показать сценку из жизни кулинарного техникума. Взгляд одной из женщин беспрерывно скользит по окрестностям, как у актера Малюты Скуратова в фильме про Ивана Грозного, который снял режиссер Эйзенштейн. На сгибе левой руки у нее девочка лет двух, а в правой руке – рука пацана лет пяти, который идет за матерью. Та, оглядывая мир в непрерывно скользящем режиме, с силой – можно сказать, с ненавистью – толкает пацана в кусты. Заминка.
Читать дальше