— Ну, иди сюда, дурень, — с неожиданной для себя самого нежной жалостью позвал Мукасей. Щенок дрожал и не двигался с места. — Да иди же! — настойчиво повторил Мукасей и протянул руку. Щенок зарычал. Мукасей с тревогой взглянул на часы и сказал: — А то хуже будет!
Ухватив за конец поводка, он потащил щенка наружу. Мотысик рычал, скулил и упирался.
— Дурак! — уже разозлившись, прикрикнул на него Мукасей. — На поезд опоздаем! — и дернул так, что щенок вылетел наружу, как пробка, но сразу вжался в землю и замер, ожидая удара...
Проводница уже подняла вагонную площадку и держала в руке желтый флажок. Над ней нависал «деда», из-под руки выглядывала кудлатая голова. Мимо все шел и шел бесконечный товарняк. А когда проплыл хвост последнего вагона, все увидели Мукасея и рядом взъерошенного, перепачканного мазутом, насмерть испуганного щенка.
* * *
Дождик тренькал по крыше. Капли косо пересекали мокрое стекло, и казалось, что из темного купе заглядываешь в аквариум, подсвеченный далеким светом фонаря. В аквариуме проплывали неясные тени, невнятно переговаривались за окном путевые рабочие. Состав стоял на очередной станции.
— Скорый поезд Ташкент — Москва отправляется с первого пути, — неприлично громко и гулко в ночной тиши сообщил репродуктор и добавил, когда состав уже нервно дернулся: — Провожающих просим выйти из вагонов.
Кто-то дробно простучал каблуками по коридору, стукнула вдалеке железная дверь. Состав еще раз содрогнулся с лязгом, мимо окна медленно поехал назад фонарь. Кроме Мукасея, все в купе спали. Он на своей верхней полке тоже перевернулся на спину, натянул простыню на подбородок. В дверном зеркале тускло поблескивали бутылки на столике.
И вдруг в это зеркало, как в невод, занесло что-то яркое, сверкающее огнями. На соседнем перроне стояла электричка. Наверное, последняя — народу полным-полно. Картинки чужой жизни, как размытое воспоминание, поплыли перед Мукасеем, отражаясь в зеркале сквозь мокрое окно.
Толстая тетка тянет короткие руки, пристраивая сумки на багажную полку. Размалеванная девчонка с черными браслетами высунулась в окно, подставив лицо дождю. Компания длинноволосых с гитарой. Усталые грибники. Бесстыдно обнявшаяся парочка. Милиционер с оловянными глазами...
Поезд набирал скорость, картинки слились в яркую неразличимую карусель. Вагон подпрыгнул на стрелке, и все пропало, сгинуло, как наваждение. Тьма в зеркале. Только где-то далеко-далеко, в верхнем углу, горит огонек. Мукасей закрывает глаза, но он приближается, растет. Становится костром, пожаром. Стук колес сливается со стуком дождя, с мелким дребезжанием ложки в стакане, становится похож на стрекот винтов. Почему-то теперь Мукасей видит огонь не сбоку, а сверху. Пламя приближается. Уже можно различить, что это горит боевой вертолет Ми-6. Лопасти его еще продолжают крутиться в дыму.
* * *
Мукасей выволок на московский перрон свои огромные новенькие чемоданы и остановился, вглядываясь в лица встречающих. Он растерянно вертел головой по сторонам, поднимался на цыпочки, стараясь через головы толпы увидеть своих. Взгляд его мельком скользнул по насупленному лицу высокого крупного мужчины с фигурой бывшего спортсмена. Мужчина не суетился, никого не высматривал в толпе, а просто стоял в сторонке, глядя исподлобья на дверь спального вагона.
Так никого и не высмотрев, Мукасей погрузил чемоданы носильщику на тележку, пошел следом, все еще вглядываясь в людской поток. И наконец увидел, как сквозь толпу, смешно подпрыгивая, опираясь на палку, быстро ковыляет знакомая фигура. Мукасей остановился, дал ему проковылять мимо пару шагов и в спину скомандовал:
— Стой, раз-два. — А когда Глазков круто затормозил, иронически поинтересовался: — Дяденька, вы кого ищете?
— Мукасей! — крикнул Глазков и полез обниматься.
— Тихо, тихо, — отбивался Мукасей, — не зашиби палкой. Чемоданы уедут. — И, подхватив Глазкова под руку, пошел за носильщиком, по дороге спрашивая: — Алька-то где?
Глазков растерянно пожал плечами:
— Черт ее знает. Вчера вечером созванивались с ней, договорились тут, у вагона...
Возле красного «москвича»-пикапа остановились. Мукасей расплатился с носильщиком и хотел засунуть чемоданы через заднюю дверцу, но Глазков сказал:
— Погодь. Давай на сиденье, а то там у меня сзади всякие железки. Еще порвешь или испачкаешь, — кивнул он на чемоданы.
Когда тронулись, железки немедленно дали о себе знать: громыхали и подпрыгивали на каждой асфальтовой колдобине:
Читать дальше