Кит Ричардс - Жизнь

Подвал в «Неллькоте» был вполне вместительный, но поделенный на много отсеков. Проветривалось все не ахти — отсюда, кстати, взялся Ventilator Blues. Самой дикой вещью была необходимость искать, где ты оставил своего саксофониста. Потому что Бобби Киз с Джимом Прайсом все время переходили с места на место, искали правильный звук, — в основном это было спиной к стене в конце узкого коридора, точно как на одном из снимков Доминика Тарле, где еще видны ползущие за угол провода от микрофонов. Кончилось все тем, что микрофонный кабель от духовой секции мы покрасили в желтый. Если ты хотел дать инструкции своим духовикам, ты шел по желтому кабелю, пока в них не утыкался. Бывало тоже, что хрен разберешь, где сам находишься. Еще бы, в таком-то громадном доме. Иногда Чарли сидит в каком-то отсеке, и мне нужно протопать еще с четверть мили, пока я его найду. Но, учитывая, что это было подземелье замка, почти как в книжках, работать там было прикольно.

Все акустические особенности этого подвала были открыты не мной. Мы, например, где-то неделю не знали, куда пристроился Чарли, потому что он каждый вечер пробовал новые закутки. Джимми Миллер предложил ему разместиться в конце коридора, но Чарли сказал: блин, да я так полмили буду добираться, слишком далеко, давайте ближе. В общем, нам приходилось прочесывать каждый уголок.

Добавлять электронное эхо без крайней нужды не хотелось, расчет был на естественное, и здесь, внизу, попадались кое-какие реально экзотические варианты. Например, я записывал гитару в комнате с плиткой: поворачивал комбик, чтобы он смотрел в угол, и проверял, что при этом ловится на микрофон. Я помню, что делал это для Rocks Off и, кажется, Rip This Joint. В общем, писаться там было не очень нормально, особенно поначалу, но, когда мы уже втянулись через неделю-две, все стало абсолютно естественно. Не было никаких разговоров в группе или с Джимми Миллером, или с Энди Джонсом, звуковиком, типа «какой больной придумал писать здесь диск». Нет, все было на мази. Надо было только упереться и делать свое дело.

Мы, бывало, отпишемся с вечера до пяти-шести утра, и надо же, уже светает, а у меня «Мандракс» стоит пришвартованный. Спускаемся по лесенке через грот к пристани — ну что, как насчет прокатиться позавтракать в Италию? Мы просто набивались толпой и отчаливали: Бобби Киз, я, Мик — все, кто хотел. Чаще всего добирались до Ментона — итальянского городка, который из-за какой-то ошибки в каком-то пакте вклинился с французской стороны границы, —либо еще дальше, до собственно Италии. Никаких паспортов, прямиком мимо Монте-Карло, под восходящее солнце и гремящую в ушах музыку. Брали с собой кассетники ставили на нем то, что только что сделали, какой-нибудь свеженький второй микс. Швартовались у пристани и садились за приятный итальянский завтрак. Нам нравилось, что итальянцы делают из яиц, и их хлеб тоже. А если прибавить, что ты только что пересек настоящую границу, и никто ни хрена не знает и ничего не делает по этому поводу, то ощущение свободы распирало еще больше. Мы ставили микс итальянцам, смотрели, что они скажут. А если получалось застать рыбаков в нужное время, можно набрать красного луциана [138] Ричардс наверняка имеет в виду не красного луциана (red snapper), а барабульку (red mullet). Красный луциан тоже является распространенной промысловой рыбой, но в отличии от барабульки добывается почти исключительно в водах Северной Атлантики у берегов США. прямо с их лодок и отвезти домой к обеду.

Обедать мы часто плавали в Монте-Карло. Болтали либо с людьми Онассиса, либо с людьми Ниархоса, которые оба держали там большие яхты. Выглядело это все так, будто ещё чуть-чуть, и они повытаскивают пушки и наставят друг на друга. Вот почему мы назвали наш альбом Exile on Main Street («Изгнанник на Главной улице»). Когда мы только придумали название, оно работало с прицелом на американцев, потому что там у них в каждом захолустье есть своя Главная улица. Но у нас была своя — набережная Ривьеры. И мы сами были изгнанниками, поэтому название было правдивым и говорило все, что мы хотели сказать.

Вообще все средиземноморское побережье само по себе было древней паутиной, в которой все повязаны между собой. Я послонялся по Марселю, и он оказался точно таким, как о нем говорят, причем не сомневаюсь, что он до сих пор такой. Словно попадаешь в столицу государства, в которое входит и испанское побережье, и североафриканское, и вообще все берега Средиземного моря. Это, по сути, одна огромная страна на несколько миль вглубь материка. Все жители приморской полосы — рыбаки, моряки, контрабандисты — принадлежат отдельному обществу, где есть греки, турки, египтяне, тунисцы, ливийцы, марокканцы, алжирцы и евреи. Это древняя паутина, которую не разорвать никакими границами или юрисдикциями.