Виталий Каплан - Масть

Но вот ведь какова натура человеческая… едва лишь удовлетворил я одно желание, как сейчас же овладело мною иное.

– Как из сеней выйдете, сразу тропка направо, – прочитал всё по моему лицу Алёшка. – Там увидите.

А едва вернулся я, как и третье желание пробудилось. Ведь больше суток внутри ничего не было.

– Тут жратва какая-нибудь есть? – деловито поинтересовался я у Алёшки. – Не обследовал ещё отшельничий погреб?

– Ну да, ну да, – послышался за моей спиной низкий насмешливый голос. – В чужом дому что первым делом надлежит? Порыться в хозяйском добре, верно? Погреб навестить, за божницу заглянуть, после в сундуках покопаться, авось чего интересного встретится…

Мы с Алёшкой оба чуть не подпрыгнули на месте. Резко обернулись – и встретились со взглядом серых, слегка прищуренных глаз, изучающих нас сверху.

Старичок… Дедушка… Отшельник. Вот почему-то мыслилось мне ещё с Твери, что это худенький, сгорбленный старикашка, ростом немногим более двух аршин, с лицом как печёное яблоко. Может, всплыли в памяти сказки нянюшки моей Феклуши – про колдунов и колдуний, про вещунов и странников Божиих? Действительность оказалась совсем иной.

Ростом он был в сажень и телом не то чтобы толст, но плотен. Длинные седые волосы спадали на воротник волчьей шубы, на широком, чуть красноватом с мороза лице, окаймлённом окладистой бородой, морщин не наблюдалось, могучие ладони крест-накрест обнимали навершие внушительного дубового посоха. Но, однако же, веяло от него невозможной древностью.

А самое странное, самое невозможное – это его цветок души, его аура. Не мог я различить в ней ни единого цвета, ни единого лепестка – но и серой её не назовёшь. Вспыхивала она и гасла, выстреливала искрами, точно костёр в ночи, и болели оттого глаза. Ни у Светлых такого цветка не бывает, ни у Тёмных… и притом что-то очень знакомое в ней сквозило.

– День добрый, – учтиво поклонился я, переключившись на обычное зрение. – Погодка-то нынче ничего, а? Мороз и солнце, день волшебный?

– Гляжу, парень, ты оклемался уже, – пробасил Отшельник. – Ну и то дело. Что ж, сейчас поснедаем, побеседуем о жизни бренной.

Он неспешно разоблачился, стянул валенки, оставшись босиком. Ни слова не говоря, прошествовал к печке, чем-то загремел там, а спустя миг обернулся:

– Ну-кось, малец, подсоби. Принимай, ставь.

Алёшка подскочил и принялся за работу. Вскоре на столе возникли здоровенная глиняная миска с дымящимися румяными блинами, крынка со сметаной, горшок с мёдом, три большие, в полуштоф, глиняные кружки, полные горячим, душистым сбитнем.

– Ну, давайте, за трапезу! – велел Отшельник.

– Откуда ж это взялось, дедушка? – не преминул спросить Алёшка, потянувшись за блином. – Ведь я ж смотрел, никакой снеди в избе не было.

– И то верно, не было, – покладисто согласился старик. – Я её сейчас издалече вынул, из самого Санкт-Петербурга. Помнишь, Андрюша, тамошнего соратника твоего Викентия? Вот у зазнобы его, купчихи Евстолии Каблуковой, и позаимствовал. Такожде и всё прочее.

– Вынул – это как? – заинтересовался я.

– Вот что такое Врата, тебе ведомо, – учительским тоном пояснил Отшельник, – но они не только для того потребны, чтобы из одного места в другое попасть. Заклятье сие чуток изменить можно, чтобы не отсюда туда, а оттуда сюда… что нужно, то и тянешь. Скажешь мысленно верное слово, подкормишь его силой сумеречной, и откроется норка. Суй только руку да тащи потребное. Неужто старшие твои про такое не поведали?

А вот Алёшку занимало другое.

– Что ж ты, Дедушка, нас устыдил только что, будто мы по твоим закромам лазали… хотя мы и не лазали, а сам у купчихи того… позаимствовал? Или верна латинская поговорка про Юпитера и быка?

Ну и зачем это он? Мы здесь не то гости, не то пленники, магическая сила наша заперта на чужой замок, и нам ли обличать хозяина положения? Куда умнее будет притвориться покорными, разговорить старика, да ненароком и выспросить то, за чем мы к нему и добирались.

– Старшим дерзишь, юнец? – прожевав блин, хмыкнул Отшельник. – Зря ты, Андрей Галактионович, по субботам его не дерёшь, старуха Скудельникова плохого не посоветует. А что до вопроса твоего, Алёша, так не безвозмездно снедь я позаимствовал. Положил на стол ей три медных гривенника, полагаю, даже и с избытком.

– Откуда ж ты, дедушка, гривенники взял? – прищурился он. – Неужто в лесу растут, на ёлках? Селяне-то вряд ли деньгами подносят, откуда у них? Или сокровища у тебя тут в сундуках?