Виталий Каплан - Масть

Ага, чистая… Хорошо, в темноте Алёшка не видел, как я скривился. Какой же я идиот! Вот что мне стоило заранее проверить цветки душ всех, кто обитает в Старом Логу? Редчайший случай: дочь непосвящённого Иного унаследовала его задатки! Уж кто она, Светлая ли, Тёмная – Сумрак её разберёт, но в тяжкую минуту способности взяли и проявились!

– Ну а ты-то что? – Я старался говорить ровно, и мне это удалось: голос почти не дрогнул.

– А мне от жалости сердце защемило, – признался Алёшка, – вот я и пообещал ей, что папеньку живота лишать не стану, просто в глаза ему посмотрю, да и уйду восвояси. Погладил её по волосёнкам, перекрестил, затворил дверку, да и пошёл в спальню князя. Думал, если вас там ещё нет, то и дождусь, а если опередили вы меня, то скажу, что передумал убивать… пускай нелюдя Бог накажет.

– Что-то Он как-то не торопится, – заметил я. – Впрочем, о божественном тебе лучше с кем-нибудь другим поговорить… Сейчас другое надо решать: как дальше нам быть?

Но ничего решить мы не успели.

Сперва мне почудилось, будто вспыхнул и разорвался пороховой шутихой поднявшийся уже над ёлками лунный серп. Мгновением спустя я понял, что луна ни при чём – просто в нескольких саженях от нас тёмный воздух заискрился, засветлел, делаясь всё ярче и ярче – казалось, из темноты вырастала огромная, две сажени в поперечнике, жёлтая тыква. Потом она с негромким хлопком лопнула, и перед нами возникла щегольская карета, запряжённая тройкой белых лошадей. Кучера на козлах, что интересно, не обнаружилось. Видно, кони и сами знали, что надлежит им делать. Зато на хомутах их горели жёлтыми волчьими глазами ослепительно-яркие фонари. Никакое масло такой яркости дать не может. На поляне сделалось так светло, что, наверное, можно было бы читать книгу с мелким шрифтом.

Украшенная затейливым гербом дверца между тем отворилась, и наземь соскочила высокая фигура в белом платье – ну прямо как невеста в фате. Некстати вспомнился глупый сон, в котором Алёшка усмирял медведей.

– Приятной ночи вам, Виктория Евгеньевна, – стараясь не скрежетать зубами, отвесил я галантный поклон. Графиня, однако, не удостоила меня ответом. Подойдя к нам, она поддёрнула белоснежное своё платье и запросто уселась на конскую попону, справа от Алёшки. Он недоуменно крутил головой, оборачиваясь то ко мне, то к ней, но вопросов никому не задавал.

– Что ж, мальчик, – произнесла она бархатным голосом, – вот и стал ты Иным. Светлым Иным. Я так рада, что мы тебя всё-таки обнаружили! Знаешь ли, у меня в кабинете есть такой шар, вроде глобуса… ах да, ты же пока не знаешь сего слова… в общем, на этом шаре горят звёзды, разного цвета, и каждая звезда означает Иного… к сожалению, не на всём земном шаре, а только в нашей Тверской губернии. И два часа назад на глобусе моём вспыхнула новая звезда, да какая! В тот миг ты и вышел из Сумрака, вышел преображённым… Светлым Иным. Не знаю уж, зачем этот пакостник, – кивнула она в мою сторону, – решил посвятить тебя… но в любом случае ты стал одним из нас! Кстати, как тебя звать-то?

У меня малость отлегло от сердца. Во-первых, поскольку предводительница Светлых явилась через Врата – значит не сидела тут в глубоких слоях Сумрака, подслушивая наш разговор. Во-вторых, имя-то, конечно, считала с цветка души, но коли спрашивает – значит проявляет обычную вежливость. А знай она истину, да при её взрывном нраве – с ходу принялась бы обличать меня! Значит, все эти дни и недели Светлые за мною не следили. Может, и дошла до них весть, что Тёмный маг Полынский купил у старухи Скудельниковой мальчишку-лакея, да интереса никакого не вызвала. Мало ли кто чего покупает? Кто коня, кто пшеницу, а кто крепостного человека. Дело житейское.

– Алексеем крестили, барыня! – До Алёшки наконец дошло, что перед ним женщина благородная. Он вскочил на ноги и низко, в пояс, поклонился ей.

– Оставь эти рабские замашки! – вскричала графиня. – Ты теперь свободный человек… то есть, конечно, не человек… но свободный! Иные не могут быть невольниками, не могут кому-то принадлежать! И не зови меня барыней! Знал бы ты, как ненавижу я сие обращение! Виктория Евгеньевна я. Фамилия моя Яблонская. Графиня, – добавила она уже потише. – Так уж вышло.

– Воля ваша, барыня, да только что-то несуразное вы говорите, – стоя перед ней, как солдат перед генералом, степенно возразил Алёшка. – Я крепостной человек их вот милости, дворянина Андрея Галактионовича Полынского, и всецело в его воле пребываю.