Ясмина - Сапфир

– Знаю, повезло тебе с генетикой, – совсем оттаял Рик, расплываясь в улыбке. – Но больше, чтобы такого не было! Если что-то случилось – немедленно к врачу! Ты понимаешь, что не принадлежишь самому себе? Ты – главный среди верберов. Я уважаю твое рвение всегда идти впереди, как настоящий генерал. Но ты должен заботиться о себе! Племена без главы как оборотень без головы! Помнишь эту фразу?

Маллес закивал, расплылся в улыбке, словно вспомнил что-то приятное.

– Твои придут к концу смены, – добавил Рик, разворачивая меня к дверям. – Сам с ними поговоришь.

– Все активисты? – похоже, даже Маллес не очень-то хотел такого столпотворения.

– А ты что думал? – вскинул бровь Рик. – Между прочим, они тут вчера буянили на весь коридор! – в его голосе зазвучало осуждение.

Маллес нахмурился, посуровел.

– Я скажу им. Больница – не место для таких сборищ. Достаточно пары верберов, чтобы прознать про меня и рассказать другим.

– Вот и скажи! – кивнул Рик. – Сегодня придут вожаки и твоя дочь.

– Марисса, – мягко, почти мечтательно произнес Маллес.

– Ты назвал ее в честь жены? – удивился Рик.

Маллес кивнул, скрипнул зубами и отвернулся к окну.

На несколько минут, показавшихся мне вечностью, в палате повисла тишина. Напряженная и какая-то тяжелая она мешала дышать, заставляла чувствовать себя очень неуютно.

Не успела сообразить, что происходит, как Рик крутанул меня, и мы даже не вышли, скорее, сбежали из палаты.

В коридоре запахло клюквенным компотом и молоком.

Рик взял меня под руку и скомандовал:

– В ординаторскую! Оставишь свой пирог и работать!

– А где жена Маллеса? – вырвалось у меня.

Рик притормозил у двери в стационар так резко, что я чуть не завалилась вперед. Василиск быстро поддернул меня назад и очень тихо ответил:

– Она… хм… Умерла. При родах.

– Я думала, при родах тут давно никто не умирает! – поразилась я.

– Так и есть, – пожал плечами Рик и почти шепотом добавил. – Ключевое слово тут и давно…

Василиск отвел глаза и некоторое время изучал гладкую синюю стену. Скулы его резко очертились, желваки заходили ходуном.

В голове роились десятки вопросов, я даже выбрать толком не могла.

Почему Рик не знал, как зовут дочку Маллеса? Почему он вообще с ней незнаком? Раньше я думала – Рик знает тут всех и вся. Тем более, дочку такой ключевой фигуры, как Маллес! Вожака вожаков!

Вдруг, почему-то показалось, эта тема между василиском и вербером что-то вроде табу… После того, как Рик упомянул ее, эти двое резко прервали диалог и больше не проронили ни слова.

Что значит ТУТ и ДАВНО?

Почему Рик ведет себя так, словно виноват в смерти жены Маллеса?

Я уже было открыла рот, чтобы выплеснуть на василиска накопленное недоумение.

Но он выглядел таким растерянным и подавленным, что вопросы прилипли к языку.

И я не нашла ничего лучше, чем осторожно погладить Рика по плечу. Он резко повернулся, растянул губы в странной, почти неестественной улыбке и выдохнул:

– Знаешь. Мне этого очень не хватало. Чьей-то ласки. Небезразличия. Иногда… даже утешения.

Он прикусил губу, словно признавался в чем-то ужасном, вдруг схватил, стиснул в объятиях и прошептал на ухо:

– Сами! Если ты это у меня отнимешь…

Я услышала, как скрипнули зубы Рика. Он торопливо отстранился и дернул дверь так, что она врезалась в стену.Поспешно рванул наружу, утянув меня за собой.

Ошарашенная, совершенно сбитая с толку, я понеслась за василиском, в ординаторскую. А в ушах все еще звучали его слова: «Сами… Если ты это у меня отнимешь…»

От них щемило в груди, хотелось плакать, обнимать Рика и обещать, что ничего такого не случится.

Хорошо, что я этого так и не сделала…

…

Оставив пирог в ординаторской, я поспешила в палату к первому пациенту, затем ко второму, к третьему, к четвертому…

Все как обычно, ничего нового.

Ушибы, переломы, вывихи, ожоги… И так до бесконечности.

Обработка, швы, тугие повязки вместо гипса. Оборотней гипсовали только в самых крайних случаях – если кость совсем раздроблена, если перелом во многих местах или винтовой. При обращении тела двусущих слишком сильно менялись, и вреда от такого лечения было больше, чем пользы.

Не переходить в звериную ипостась больше суток двусущим не удавалось. После такого «воздержания», они обращались почти неосознанно, на чистых инстинктах. Говорили – зверь рвется наружу, иначе ему не выжить, а значит, не выжить и человеку.

С Латифой мы едва ли обменялись парой слов. Сезон первых боев молодняка в зверином обличье продолжался, и раненые прибывали в огромном количестве.